Надежда (ficbook)[ЗАКОНЧΕH]

Юнги нет в университете неделю, перед этим он сбежал с пар, сказал лишь куратору, что нехорошо себя чувствует. На звонки не отвечает, сообщения игнорирует, а некоторые номера даже блокирует из-за настырности. Хосока, правда, рука не поднялась, но это абсолютно ничего не значит. Сам же альфа звонит ему с завидной частотой и продолжает надеяться, что истинный возьмет, наконец, трубку. Три «ха!» всем вашим надеждам, надейтесь и дальше. Чон понимает, что поступил, как полный придурок, осознает и… кажется, дальше ведь смерть была, да? Сердце неприятно ноет, а мозги ссыхаются внутри, как самая настоящая морская губка на солнышке. Он ненавидит причинять кому-то боль, ненавидит заставлять кого-то страдать — людям ведь помогать нужно, а не калечить, приободрять, а не угнетать ещё больше. Его омега и так растоптан всеми, только вот окончательно в грязь его втоптал он сам. Альфа зарывается пальцами в волосы и с силой сжимает, если бы он только мог вернуться в прошлое, то просто в тот злополучный момент бросил бы себе кирпич в голову.

Шла уже первая пара, Юнги не было, а он, между прочим, никогда не опаздывает. Чон поглядывает то на дверь, то в окно и клянется сам себе, что если омега сегодня не явится, он пойдет к куратору, уточнит его адрес и завтра приведет его на чертовы пары силой, потому что без Мина физически плохо, так, что тонкие сосуды ломаются как стеклянные палочки, а сердце каждый чертов раз замирает, когда он слышит тихие семенящие шаги, что эхом отдаются по коридору. Это больше похоже на паранойю или просто поехавшую крышу, он, по правде говоря, не силен в терминологии, но ведь незнание не освобождает от болезни. «Это — бред, и это не лечится, » — усмехается про себя альфа, после чего обессиленно валится на парту.

— Извините за опоздание, можно? — Хосок от этого голоса готов до потолка прыгать и радостно в ладоши хлопать, потому что в дверях стоит его маленький Юнги в светлых джинсах, кроссовках и полосатом гольфе, в руках он держит красную, но не слишком яркую толстовку, на лице медицинская маска, видимо, действительно простудился.

— О, Юнги, тебе уже лучше? Проходи, конечно, — преподавательница тепло улыбается и кивает головой.

— Да, спасибо за беспокойство, — хрипит омега и двигается к своему месту. Сидеть рядом с Чоном вот вообще не хочется, тем более что теперь перед ними как-то внезапно оказались Тэхен и Чимин, но других вариантов нет, поэтому придется покориться воле судьбы, просто сжать зубы и терпеть. Он опускается на свой стул, а потом быстро достает конспект и ручку, полностью концентрируясь на лекции, пытаясь въехать во всю ту муть на доске. Дыхание неприятно спирает, а в голове настоящая каша. Зачем все это? Это напускное дружелюбие, эти обеспокоенные взгляды, он ведь сказал, что на него можно все повесить, сказать, что просто не приспособлен к общению с людьми, такая уж он тварь божья. Юнги держится из последних сил, чтобы не разреветься позорно, чтобы выдержать прожигающие взгляды бывших друзей а были ли они ними? Мин всматривается в монотонные клеточки тетради, смотрит на фигурные синие дорожки от ручки — буквы, пытаясь хоть как-нибудь отвлечься. И почему он все ещё жив? Почему до сих пор не вскрылся?

— Ты чего на звонки не отвечал? — обеспокоенно спрашивает альфа, придвигаясь ещё ближе и привычно чуть приобнимает. Хосоку сейчас много не надо — просто знать, что хотя бы крошечный, но у него есть шанс продолжить общение. Можно даже как друзья, только бы не быть порознь, только бы не смотреть на своего любимого издалека, не говорить с ним. Ему кажется, что если их разделят, то он просто умрет сразу, не решившись жить со всем этим.

— Не мог разговаривать. Убери руку, — отвечает омега буднично и вполне обычным голосом без хрипов или чего-то похожего… мелкий обманщик. Чон засматривается на подведенные черным карандашом глаза, чуть хмурится, но руку не убирает.

— А на сообщения?

— Не мог печатать, — буднично пожимает плечами Юнги, а потом сбрасывает руку альфы, чуть фыркнув. «Нужно быть стойким, нужно быть стойким, нужно быть…» — как мантру, про себя повторяет омега, пытаясь быть сильным и непрошибаемым, хоть и чувствует себя статуей, от которой откололись кусочки и их просто зверски пытаются приклеить суперклеем он просто пытается сам собрать свои кусочки. Но он бы с удовольствием домешал бы туда каких-нибудь анальгетиков, болит нестерпимо, легкие отдаются спазмами, ровно как и виски, ровно как и глаза, будто не желают ничего видеть, будто даже они устали от своего жалкого тела.

— А мой номер почему заблокировал? — Чимин разворачивается к их парте и хмуро смотрит на одногруппника.

— Чтобы не звонил в три ночи. Чон Хосок, если тебе некуда деть руки, то пиши лекцию, — шипит Мин, когда чувствует, что альфа снова сжимает его талию, притягивает к себе. Тот лишь пожимает плечами и смотрит на него как на умалишенного, будто он просит его в окно прыгнуть. А Хосоку так и кажется, потому что он не хочет убирать свои руки, боится убирать, боясь не почувствовать под ладонями тепло любимого. Прикосновениями иногда можно объяснить чуть больше, чем словами, прикосновения говорят слишком красноречиво, будоража нервные клетки такого прекрасного тела. Чон любитель тактильной близости в принципе: он спокойно со всеми обнимается, жамкает, гладит по щеке — и все уже просто устали обращать на это внимание. С Юнги было по-другому — он не хотел дарить свое тепло посторонним, когда мог дать его сполна своему истинному, желал прикасаться лишь его тонкого тела.

— Не могу, я по тебе скучал, между прочим, и хотел извиниться. Я…

— Принимается. А теперь убери руку.

— Не собираюсь. Я же сказал, что ты мне нравишься, и что я тебя верну.

— Да просто отстань от меня! — не выдерживает Юнги и легонько ударяет по чужой конечности.

— Действительно, Чон, отстаньте от бедного мальчика, вон вы как ему голову задурили, что он уже скоро снова на больничный уйдет, — улыбается преподавательница, студенты подхватывают смешок.

— Вот именно, что задурил… — на грани слышимости произносит Юнги, но Хосок его отлично слышит и злится на себя ещё больше. Вот уж точно сам от себя оттолкнул и выставил лжецом из-за ужасного поведения. Он бы и убил себя с превеликим удовольствием, только не видит в этом не единой капли смысла. Он должен помочь своему котенку поверить в любовь, доброту и искренность, вымалывая прощения, как самый настоящий грешник перед Богом. Чону кажется, что путь к сердцу Юнги, их укромному раю, лежит через самые настоящие мытарства, только вот среди своры бесов, у него даже ангелов рядом нет, заставляя его совершать ужасные ошибки.

— Простите, преподаватель Ли, но любовь овладела мною и я просто не могу её сдерживать, — альфа улыбается и притягивает грустного Мина ещё ближе. — А за тебя я ещё повоюю, маленький.

— Делай что хочешь, — Юнги раздраженно фыркает и снова утыкается в тетрадку, понимая, что альфа не отцепится, а будет только продолжать доставать глядя на его реакцию. Это ведь так весело унижать мальчика для битья, создавая иллюзию настоящих чувств, в которые омега бы с удовольствием поверил. «Кому ты нужен, Мин Юнги? Покажи мне того полоумного», — эхом отдается под черепной коробкой, заставляет поморщиться и зажмуриться. Когда-то он перестанет мучиться, только вот эту счастливую дату поставят сразу же после даты его рождения.

***

— Чего тебе, Джун? — Мин останавливается и поворачивается к альфе, прошибая убийственным взглядом дыру в нем.

— Ну, это… В баскетбол не хочешь сыграть? — неловко интересуется Ким, потому что Мин, периодично, хен устрашающий, да и слухи о нем нехорошие ходят.

— В баскетбол? Можно и в баскетбол… — омега швыряет вещи на скамейку и тут же подключается к игре.

Несколько часов проходят вполне себе незаметно для него. Он любит баскетбол, носиться ураганом по полю, забрасывать мячи, это помогает отвлечься, это помогает не думать. Он ушел в этот вид спорта почти полностью, но на соревнованиях уже давно не бывает, оставаясь почти легендой — мелкий омега, который играет лучше некоторых альф. Всё же когда увлечение помогает избавиться от каких-то личных проблем, ты утопаешь в нем с головой.

Потом к ним подходит учитель физкультуры и прогоняет, потому что хочет поиграть со своей группой на свежем воздухе. Юнги чуть груснеет и направляется к своим вещам, возле которых околачивается единственный и неповторимый Ким Тэхен.

— Сахарочек, я понимаю, что от воды ты растаешь, но можно было взять и больше, — недовольно ворчит альфа, дожевывая даже дольки лимона, которые плавали и никому не мешали.

— Тата… — разочаровано и на выдохе произносит Мин, смотря на то, как последний шанс не умереть от обезвоживания гибнет в желудке Кима.

— Ну ты же не хочешь что бы я умер в расцвете сил!

— А я, по твоему мнению, должен умирать, — хмурится омега и зло смотрит на альфу. Если бы его спросили, чего не хватает Тэхену в жизни, то он бы, конечно же, ответил, что комплексов, противнючему донсэну не хватает лишь горсточки комплексов и совсем чуть-чуть профилактических затрещин.

— А вы ещё не ушли домой? — Чимин оказывается рядом слишком резко, ярко улыбается и сразу же целует истинного в щеку.

— Нет, решили сыграть немного, вспомнить молодые годы, — Тэхен улыбается своею квадратной улыбкой и щурит глаза.

— Умнички! — Хосок как-то слишком резко появляется за Юнги и обнимает со спины, прижимая к себе. — Ты был восхитителен, я видел твою игру, — он тихо шепчет на ухо, заставляя мурашки бежать по разгоряченному и уставшему телу, ноги подкашиваются сами по себе и лишь руки на талии не дают упасть. Зачем он так? Тоже решил поиграть на его чувствах, чтобы потом убить лишь одним контрольным (смешком) в голову. Только вот раз так, то его уже ничего не спасет, он не отталкивает альфу, позволяет прижиматься ближе и дышать нежнейшим запахом зеленого чая — все, что он захочет, может, так все это хоть быстрее кончится.

— Хен, а у тебя ничего нет попить? — спрашивает Ким, поглаживая истинного по спине.

— Чай зеленый только, он прохладный, думаю, как раз, — кивает Чон, присматриваясь к тональнику на левой скуле, который выглядит какой-то нелепой густой кляксой, когда всё лицо покрыто лишь тонким слоем. Ему это не нравится. Вот вообще.

— Ну так дай своему омеге, а то он сейчас мою кровь выпьет.

— Тата, я вижу, ты хочешь, чтобы этот хороший день закончился кровопролитием, — рычит Юнги, пока остальные смеются. Хосок чуть заметно улыбается, одной рукой держит истинного, а второй вытаскивает бутылку из сумки через плечо и буквально впихивает в руки Мина.

— Спасибо, — омега откручивает крышку и отпивает совсем немного, после чего возвращает бутылку владельцу.

— Чего так мало? — с улыбкой спрашивает Чон.

— Так он же сахарный — растает! — Тэхен с силой махает руками, будто они только что нарушили все существующие нормы приличия и морали. Компания громко смеется, даже Юнги подхватывает, а потом смотрит на время и сразу же мрачнеет, понимая, что если не долетит домой за пять минут, то наверняка снова встретится со старыми «школьными друзьями» и снова придется брать больничный, чтобы залечить ссадины и синяки на теле. Это уже невыносимо, но делать нечего, приходится выкручиваться хоть как-нибудь, чтобы не страдать так сильно.

— Ладно, мне домой пора, — он быстро сгребает вещи в охапку дрожащими руками. Тело пробивает непонятный мандраж и лихорадка, заставляет его чувствовать себя ещё хуже и мучительнее. Омега забрасывает сумку на плечо, решая про себя, что нужно ехать на автобусе, может, ещё есть шанс не встретится с призраками прошлого, чтобы не получить болезненных отметин в будущем.

— Я провожу тебя, — сразу же говорит Хосок, делая несколько шагов в сторону истинного. Он чувствует кожей, что Юнги не доверяет ему, чувствует, его страх и боль всеми рецепторами тела. Чувства истинного, кажется, стекают по его телу, как густой деготь, вымазывают бурой липкой чернотою — он искренне ненавидит это чувство, искренне хочет избавить от него их обоих, но он упустил слишком много, разрушил их хлипкий фундамент.

— Не стоит. Увидимся! — Мин быстро уходит, кажется, почти бежит от них, словно боится чего-то ужасного.

— Беги за ним, ревнивец, — лениво тянет Тэхен, наблюдая за тем, как расширяются глаза друга. — Не смотри на меня так, только тупой не видит, что ты готов разорвать любого из-за него, в том числе и меня. Но у нас с ним нет ничего.

— А все эти ласковые прозвища?

— Мы знакомы с детского садика, живем в одном районе. Он был моей первой любовью, хоть его отец и не разрешал нам общаться, я наблюдал за ним, привык уже высматривать в толпе. Всё это более-менее прекратилось лишь тогда, когда я встретил Чимина, поэтому мы называем иногда друг друга детскими кличками, — Ким задумчиво почесал затылок свободной рукой, а второй прижимал Пака к себе. — Я бы, на твоем месте, всё же проводил его до дома, он не выглядит переболевшим, если ты понимаешь меня, — уже серьезно говорит альфа, потому что знает, что Хосок понимает, звереет от этого, но понимает, а потом срывается с места в надежде догнать своего омегу, потому что не понаслышке знает насколько Юнги быстро ходит.

Чон сейчас ненавидит себя за то, что не настоял, за то, что отпустил одного. Он ведь должен защищать его, а не приносить на блюдечке с золотой каемочкой, ведь нужно популярно объяснить всего лишь раз, чтобы эти отморозки успокоились, нужно лишь раз указать им их место. Хосок бежит, пытаясь точно вспомнить дорогу до дома. Нужно Мина догнать или хотя бы успеть. Не зря ему та компашка не понравилась… Альфа рычит и грубо выругивается себе под нос, а потом ускоряется, всматриваясь в дома и дворики на ходу. Пока, наконец, не узнает знакомый. Чон резко тормозит и осматривается, он тяжело дышит, пытаясь прийти в себя после бега и резкой остановки. Вокруг спокойно, никого рядом нет и только возня в небольшом «кармашке» за домами привлекает внимание. Парень хмурится и направляется туда, доставая из кармана телефон. Этим троим не помешает потрепать нервы. Мелкие обсоски…

— Полиция, здесь омегу избивают… Э-э-э… добивают уже, приезжайте, пожалуйста, хорошо, ждем, — нарочито громко говорит Хосок, привлекая внимание троих альф, которые тут же испуганно переглядываются. Если вы думаете, что борзая гопота в принципе бесстрашные ублюдки, то три вам «ха!». Это трусливое отребье мира от того такое и драчливое, что всего боится на самом деле, в том числе и доблестную полицию (которой даже не звонили, но спектакль был нужен).

— Молодые люди, ожидайте, сейчас приедет машина и умчит вас прямо на исправительные работы, — Чон растягивает губы в милой улыбочке, от которой трио просто бросает в холод и они синхронно валят, это не первый проступок, просто они уж точно не отделаются.

Хосок подходит к Юнги, который сидит у стенки с опущенной головой и рывком поднимает на ноги. Омега шипит и, как может, отворачивает лицо, не хочет что бы его видели таким жалким. Вот зачем он пришел? Неужели не мог просто оставить? Ведет себя так, будто они друзья… Нет. Разве только чувство вины и еще что-то совершенно потайное и глубокое, что кроется в его голове. Юнги кажется, что если альфа спасет его еще хотя бы раз, то он точно снова бросится к нему в руки в надежде, что его поймают — это уже клиника, неизлечимая болезнь. Только вот ему двадцать три, он совершенно не разбирается в людях и хочет доверять хоть кому-нибудь, даже если после этого его хрупкие чувства снова уничтожат, размажут по серому асфальту вместе с ним.

— И что, оно того стоило? — рычит альфа, заставляя истинного сжаться ещё больше. Избитый омега шмыгает носом, стирая грязной ладошкой с множеством царапинок выступившие слезы, которые, хвала богам, не стекают по щекам. Он ненавидит свою слабость, ненавидит то, что просто терпит. Он не хочет драться с кем-либо, не хочет ссорится, он просто хочет капельку покоя и хоть немного дружелюбия, просто нормального отношения. Он хочет быть человеком, но окружающие продолжают считать его лишь собакой.

— Что? — чуть плаксиво спрашивает Юнги, но слезы упорно сдерживает. Он боится показать слабость, боится, что получит контрольный удар.

— Прогулка в одиночестве, стоило? Почему ты мне не сказал, что они к тебе лезут? Юнги, почему? Я понимаю, что вел себя как последний придурок, но, прошу тебя, дай мне один малюсенький шанс всё исправить, я правда люблю тебя, и уж точно не собираюсь бросать, — Хосок сразу же тянет истинного к себе в объятия, прижимает к своему телу и гладит его спину. Омега всхлипывает и тычется носом куда-то в шею, чуть склонив голову, тонет в рыданиях. Не сдерживается, пугается того, что слышит, пугается, что эти слова могут быть просто отвратительной ложью, в которой ему придется утонуть на этот раз. — Пойдем к тебе, я обработаю раны.

Юнги чуть заторможено кивает и совсем не реагирует ни на что вокруг себя, даже когда альфа берет его за руку и переплетает их пальцы вместе. Мин ведет его в квартиру и отдает аптечку скорее на автомате, раздумывая о чем-то своем, далеком, он садится на диван, показывая Чону все свои боевые ордена, налитые алым. Тот тем временем начинает обрабатывать свежие раны: на ладошках и коленях, на губе, а также многочисленные налитые кровью синяки. Хосок смотрит на все эти отметины с какой-то внутренней злостью, старается не показывать её слишком сильно, но омега замечает, думает, что из-за него и просто хочет провалиться сквозь землю. Альфа все-таки жалеет, что позволил обидчикам омеги сбежать, нужно было разукрасить ещё хуже, живого места не оставить за такое. Три здоровых кабана и один малыш, к которому прикоснешься нечаянно чуть сильнее нужного — разукрасишь кожу синяками.

— Эй, ты что делаешь? — шипит Юнги, когда вата чуть грубо проходится по левой скуле, обнажая почти сошедший зеленоватый синяк.

— Ничего, хочу посмотреть на твою простуду. Красавец, ничего не скажешь?

— А какая разница? Там, — он указывает на свое лицо, — все равно нечего портить, — Мин тяжело вздыхает и опускает голову. — И как ты узнал вообще?

— По толстому пятну тоналки. А ты не говори о себе такого, ты самый красивый человек из всех, которых я видел. Ты самый удивительный! Я не хочу, что бы ты скрывал это в себе, — Хосок берет Юнги за руку и целует тонкие пальцы, от чего парень краснеет и отводит взгляд в сторону. Ему никто и никогда не говорил таких теплых слов.

— Спасибо.

— Ты не должен благодарить меня за правду, — Чон чуть сжимает чужие ладошки, а потом смотрит на наручные часы. — Извини, но мне пора домой. И, Юн, не бойся, я всегда готов помочь. Пока.

— Пока…

***

— Юнги! Живо сюда! — омега вздрагивает и испуганно поворачивается к двери в свою комнату, а потом встает и идет в гостиную, где свирепствует отец. Мин осторожно ступает, пытаясь оттянуть ссору хоть на капельку. — Сын, какого черта, скажи мне, наш дом провонял посторонним альфой?!

— Это… Запах моего одногруппника, он заходил за конспектами, — мямлит Юнги, потупив взгляд в пол, мечтает провалиться под землю. Нужно было все проветрить, чтобы старший ничего не знал, нужно было «случайно» опрокинуть бутылек с вонючим моющим, почему он сразу до этого не додумался? Он ведь знал, что отцу это не понравится, знал, что, несмотря на постоянные упреки, он никогда не позволит ему общаться с недостойными, по его мнению, альфами. Омеге иногда даже кажется, что его просто кому-то пообещали, прямо как в древности, когда родители выбирали пару своим детям.

— Ты не мог отдать ему их завтра?! — рычит мужчина.

— Ему нужно было срочно. Но ты же сам хотел, что бы я начал общаться с другими.

— Общаться и водить домой, Мин Юнги, — разные вещи! — орет Чесын, кажется, пытается испепелить взглядом. Младший и не ожидал другого, он потупляет взгляд в пол, мечтая под него и провалиться, а можно даже глубже. Он ведь не сделал ничего плохого, да и сам Хосок пробыл в их квартире не больше десяти минут точно.

— Но мы ничего… — чуть не плачет омега, глазами выискивая пути отступления. Только вот пусто. Только вот не куда бежать. Но как же хочется. Юнги смотрит затравленно себе куда-то в ноги, ненавидит себя и просто готов хоть сейчас умереть. Лучше так, чем скандалить с Чесыном, лучше так, чем слушать это в тысячный раз. Он помнит, как мельком слышал, что Джин не стесняется водить всех своих многочисленных поклонников домой, угощать чаем или просто домашним печеньем за подарки и помощь с домашней работой, помнит, как Чимин смеялся, что его родители уже задолбали называть его комнату траходромом и подкалывать Тэхена, потому что все свои течки он проводит со своим альфой. Отец ставит их ему в пример, а может ли Юнги попрекнуть его чужими родителями?

— Я чувствую. Ты что, не понимаешь, что нафиг никому не сдался такой красивый, он переспит с тобою и бросит, просто потому, что ему интересно? Действительно такой идиот, каким кажешься?

— Отец! — слезы катятся по щекам липкими солеными дорожками, пропадают где-то под воротником толстовки апельсинового цвета. Даже если Хосок лжет, почему ему не может так же лгать родной отец, говорить, что он красив, что он самый лучший, просто, чтобы он себя чувствовал чуть лучше. Его не воспитывали омеги после смерти папы, он не знает о многом, у него не было даже примера, к которому он должен был стремиться. Он вырос таким, каким вырос. Теперь просто нечего менять.

— Неужели ты действительно поверил, что такое как ты можно полюбить? Это же каким отбитым нужно быть? Ха! — альфа зло смеется, смотря на сына с презрением. Омега шмыгает носом, срывается с места и, схватив собранный рюкзак и кеды, вылетает из квартиры. Честно — не впервые. Поэтому собранный рюкзак в прихожей и обувь на видном месте уже там как нечто обыденное.

Юнги выбегает из многоэтажки и сразу же переводит дыхание. За ним никто никогда не побежит и не остановит, хватая за руки. Особых вариантов нет, денег много тоже, чтобы он мог пойти даже в самый плохой мотель, поэтому он невесело плетется в ближайший круглосуточный магазин, в котором уже привык отсиживаться. На дверях не висит раздражающий колокольчик, а за прилавком приятная девушка, которая на самом деле тоже сбегает от семьи, от чужого счастья, где чувствует себя лишней. У нее длинные волосы шоколадного цвета, которые она постоянно собирает в высокий хвост, сиреневое платье с рукавами-фонариками и милый белый фартушек, как часть униформы. Она только-только закончила школу, поступила на кондитера и была слишком похожа на одну из тех милых мультяшных феечек, которых так любят дети.

— Оппа? Неужели опять? — обеспокоенно спрашивает Чори, раскладывая пачки с конфетами по полочкам, держит равновесие на шаткой стремянке. Этот маленький омега слишком частый гость в этом магазинчике, засиживается на ночь и говорит с ней о жизни, о своем горе. Она не ищет в нем друга вообще и ни разу — слишком непохожи, только вот общая беда слишком их объединяет, чтобы сделать их друг для друга кем-то большим, кем-то, кому можно рассказать все и не боятся непонимания.

— Да… — неуверенно отвечает Юнги и неловко улыбается. Мин ставит рюкзак на свободный пластиковый стул и садится на соседний. — Сделаешь чаю?

— Конечно! Даже шоколадкой поделюсь! — она лучисто улыбается, а потом идет к чайнику, чтобы вскипятить воду. Они не друзья, просто товарищи по несчастью, которые ищут тепло в каждом человеке вокруг, хотя бы крохотную искорку, чтобы согреть замерзшие руки. Девушка ничего не спрашивает, и так знает, что парень ей сам всё расскажет, впрочем, как и она ему. Чори слышит, как выключается чайник и спешит сделать самый обычный зеленый чай для позднего гостя. После чего ставит стаканчик прямо напротив него, кладет небольшую шоколадку и снова лезет раскладывать конфеты. Она не просит начинать рассказ, не просит выворачивать всю душу, не просит даже «поделиться болью» — это пустое. Если ему тяжело, он не должен говорить, если ему тяжело, он не должен даже вспоминать об этом — у них все просто, они вполне могут просто помолчать.

— Я просто не понимаю его… Сначала он говорит, чтобы я ни с кем не общался, потом что бы общался, а уже после этого готов убить за то, что мой одногруппник был в нашей квартире, — Юнги отпивает чай, а потом чуть всхлипывает, вспоминает все, что уже успел выслушать от отца, всю боль от ранящих слов. — Он всегда говорит, какой я уродливый, что никому не нужен, а когда рядом со мною появляется хоть кто-то, он готов убить меня. За что он так? — омега не сдерживается и просто плачет, он так устал от этого всего, может, даже и сбежал бы. Только вот понимает, что не к кому и его все равно найдут и вернут обратно. Почему всё настолько сложно? Почему просто нельзя хотя бы не обращать на него внимания? Жить в одной квартире чужими людьми (будто они родные)?

— Ну… Оппа, не плачь, всё будет хорошо. Я почему-то уверена, что рядом с тобою будет самый лучший и добрый человек на свете! — Чори улыбается и перетягивает невысокую стремянку в угол магазинчика. Она поджимает губы, думая о чем-то своем, решает должна ли вообще об этом говорить. — Мои вчера праздновали день рождения своего ребенка.

— И как праздник?

— Не знаю. Они «забыли» меня пригласить, хотя я ведь знаю, что они просто не хотят, что бы обо мне хоть кто-то знал. Им стыдно. Истинная пара. Образцовая пара, — девушка закатывает глаза. — Ошибка молодости явно не вписывается.

— Зря ты так говоришь, ты — чудо, — улыбается Мин и опускает голову. В магазинчик заваливается толпа школьников после продленки и Чори спешит за прилавок, пока парень полностью погружается в свой смартфон, увлеченный какими-то играми. Так проходит минут пять, наверное, прежде чем ему звонит Хосок. Чего это он? Школьники тем временем садятся за соседний столик, вынуждая омегу отойти в сторону и развернуться спиною. Его немного напрягает звонок альфы — это может быть что угодно, вплоть до того, что он оставил что-то в квартире и это «что-то» нужно ему здесь и сейчас. Мин сглатывает тяжелый ком вязкой слюны и принимает вызов.

— Ало, — осипшим голосом говорит Юнги, но пытается держаться твердо и спокойно.

— Привет, как дела? Ты отдыхаешь? Не разбудил? — веселый голос Чона на том конце чуть успокаивает и Мин непроизвольно чуть улыбается. Это всего лишь беспокойство, он просто переживает, что с ним, и ему ничего не нужно из квартиры, в которую он пока не готов вернуться. Только вот ему об этом знать совершенно не обязательно.

— Привет, всё хорошо, я не спал, — и что бы альфа ни говорил, Юнги просто не хочет грузить его своими проблемами, зачем они вообще кому-то. Он привык решать все сам, привык справляться, переживать и жить дальше в одиночестве — это его, особый, стиль, не для других счастливых. — А ты где?

— Домой иду после танцев, как раз время было, думаю, позвоню тебе, спрошу, как твои ушибы, — слышится как Хосок идет чуть торопливо и шумно дышит, даже не смотря на то, что рев школьников мешает нормально расслышать все слова собеседника.

— А что с ними может быть? Я вполне нормально себя чувствую, — «Дело привычки». — Это не настолько ужасно, как кажется на первый взгляд, хоть и выглядит как-то не очень, — омега мнется. Он уже и вспомнить не может, когда в последний раз кого-то волновало его состояние так сильно, это было приятно, наверное, и немного непривычно (с Хосоком вообще всё непривычно).

— Знаешь, ужасно только то, что ты продолжаешь мне не доверять, — чужие руки внезапно оплетают тонкую талию омеги, заставляя того боязливо ойкнуть и развернуться. Перед ним стоит хмурый Чон, который заглядывает своими чернющими глазами, кажется, в самую душу. Вот это попал… Мину стыдно, он опускает голову, пытаясь не смотреть в глаза альфе, только вот какой уже в этом смысл? Хосок хмурый и, кажется, чуть зол, только вот зол скорее на себя, чем на истинного, зол из-за того, что заставил усомниться в себе, заставил усомниться в своей любви и искренности. Если бы он мог, то все бы исправил, если бы он мог, то тогда бы отнесся к своему омеге так, как должен относиться альфа. Он уже успел за это получить от матери, которая, не смотря на характер злобного дракона, всегда чрезмерно опекала любимого мужа и младшего сыночка — самых главных омега в жизни. Чон шумно выдыхает через рот и чуть смягчается. — Пойдем домой.

— Я… Я лучше пока здесь побуду, — мямлит омега, отводя взгляд куда только можно, потому что если альфа спасет его еще хотя бы раз, то он точно снова бросится к нему в руки.

— Нет, лучше ты переночуешь у меня, — твердо говорит Хосок, а Юнги просто понимает, что это парень уж точно никогда не оставит его наедине со своими проблемами. Он снова доверяет ему, позволяет забрать душу и побитое жизнью сердечко. И пусть ещё раз он уже предательства точно не выдержит, только вот он готов второй раз наступить на те же грабли, лишь бы только хоть на чуточку ощутить чужое тепло.