trigger (ficbook.)[ЗАКОНЧEH]

all these voices in my head get loud
and I wish that I could shut them out //

— Эй, ты уверена, что овощи надо тридцать минут держать? — спрашивает Юнги, поправляя вечно сползающие очки на нос. Склонившись над духовкой, которая используется, кажется, впервые в жизни, он задумчиво пялится на зелёные тусклые цифры и ещё раз уточняет: — Разве не сорок?

— Юнги-оп... — вспомнив, как тот не любит это обращение, Дженни исправляется. — Юнги, я точно уверена, я готовила эту рыбу на прошлых выходных.

— И как?

— Вполне съедобно.

Юнги, всё-таки решившись, крутит ручку и жмёт на нужную кнопку, отправляя овощи в долгое заключение в духовом шкафу. Разогнувшись с тихим выдохом, он берёт телефон в левую руку, а правой проверяет уже приготовленную рыбу, подвигав её по сковороде.

— Ладно, с чем ещё требуется помощь? Пока Манжоу спит, могу тебе подсобить, — предлагает Дженни. По изображению проходит рябь, девушка на секунду замирает, а затем вдруг оказывается не в спальне, а на кухне. — Сколько у нас осталось времени?

— Он придёт через два часа, а с чем помочь... — Юнги мельком оглядывает сковороду, духовку и большую миску с салатом из кальмаров. — А что ещё надо?

— Ты о десерте подумал?

— Чёрт, нет...

— Не нервничай, сейчас что-нибудь придумаем.

Юнги откладывает мобильник на кухонную тумбу, а затем лезет в холодильник, задумчиво потирая место над бровью. Его сердце, стоит ему увидеть полностью заполненные полки, которые до этого года были всегда пусты, наполняется благодарностью, и Юнги не может не улыбаться. После встречи с Хосоком Юнги, если честно, постоянно улыбается, больше, чем раньше, и это... неудивительно, потому что как можно не улыбаться такому светлому человеку? Словно само Солнце спустилось на Землю.

— Что насчёт выпечки? — предлагает Дженни.

— Ох, нет, выпечка точно отпадает, — Юнги открывает морозилку и наклоняется ближе, чувствуя, как лицо обдаёт холодом. — У меня есть мороженое, можно соединить его с замороженной вишней, вафлями. Может, конфеты засунуть...

— А это будет вкусно? — недоверчиво спрашивает Дженни.

— Да, у меня так бабушка делала.

— Ну хорошо, значит, с десертом проблем нет.

Юнги решает пока не трогать мороженое, оставляя его в морозилке, и закрывает холодильник насовсем, нечаянно хлопнув дверью. Потянувшись так, что аж суставы захрустели, он поправляет очки и возвращается к телефону.

— Ну как, всё готово? — на экране появляется Чунмён, вылезающий из-за плеча жены.

— Ага, мы всё сделали вместе, — с неким намёком говорит Дженни и нервно улыбается — Юнги знает, о чём та пытается сказать. Мы не ругались. Неловких пауз почти не было. Юнги не огрызался. — Даже не думала, что у Юнги такой талант к готовке.

— Ага, — ворчит тот, — прям сейчас собственный ресторан открывать можно.

— Так интересно ради кого он всё это делает. Вообще впервые вижу, чтобы Мин Юнги готовил! — восклицает Чунмён, исчезая с экрана. — Раньше он этого никогда не делал!

Юнги хмурится, предупреждающе зовя Чунмёна по имени. Тот ходит по слишком тонкому льду, и стоит ему на это указать, если он сам не видит. Прошлое у них под запретом, Дженни и Юнги честно соблюдают это правило, однако Чунмён вечно норовит всё испортить. Вряд ли специально, конечно.

— Чунмён, — в голосе Дженни тоже проскальзывают стальные нотки, — хватит.

— Эй, я не имел в виду ничего плохого, — Чунмён забирает у жены телефон в обе руки. — Я искренне рад, что ты нашёл себе особенного человека. Потому что... ты изменился, Юнги-я. В лучшую сторону.

Юнги хмыкает, проводя языком по внутренней стороне щеки, и усаживается на стул, обеспокоенно поглядывая на духовку.

— И что это должно значить?

— Ну не знаю... Если я скажу, что ты светишься изнутри, будет ли это слишком клишированно? — Чунмён задумчиво скребёт щетину на подбородке. — Не знаю, ты... больше улыбаешься. И как-то легче... ощущаешься. В смысле, твоя аура, она... словно вот был груз у тебя на душе, а теперь его нет. Это видно по глазам. Раньше... раньше такого не было.

Юнги прочищает горло, и после этого воцаряется неловкая тишина. Чунмён, тотчас поняв свою оплошность, стушевывается, но затем быстро приходит в себя.

— Надеюсь, скоро ты нам хотя бы имя скажешь. А то всё 'парень', 'парень'. Интересно же.

— Может быть, — соглашается Юнги. — Он замечательный, и это единственное, что тебе нужно знать.

Чунмён коротко смеётся.

— Это я уже понял, хотелось бы более развернутую характеристику.

— Мёни, не дави, он сам познакомит, когда посчитает нужным, — поучает Дженни. — Может, даже на нашу годовщину пригласит.

Юнги фыркает, но решает не портить собеседникам настроение: он ещё не готов к таким событиям. Хосок, конечно, с радостью согласится пойти, но даже ради него Юнги не сможет этого вытерпеть. Да, они вроде как простили друг другу все обиды, Юнги учится принимать Дженни, но... нет. Пока нет.

— Ладно, мне нужно проверить, как там Манжоу. Пока, Юнги, — Дженни посылает воздушный поцелуй и исчезает из поля зрения.

Юнги машет ей на прощание, Чунмён провожает её взглядом, а затем приближает камеру к своему лицу слишком близко.

— Эй, слушай... Юнги, я правда счастлив за тебя, ты заслуживаешь этого, — признаётся он. — Я очень переживал по этому поводу...

— Ты переживал?

— Да, но теперь мне намного спокойнее на душе. Кто бы этот человек ни был... он определенно тот самый.

Юнги кивает, вспоминая их студенческие годы. Когда-то давно, когда они ещё не встречались, у них был долгий разговор на эту тему, и Чунмён, будучи романтической натурой, признался, что верит в родство душ. Юнги, который никогда этого не признавал, в тот день только покрутил пальцем у виска и посмеялся, а сейчас... сейчас он уже не уверен.

Чунмен, кажется, собирается сказать что-то ещё, но его прерывает дверной звонок, коротко разливающийся по квартире.

— Чёрт, Хосок уже, что ли, пришёл, — бормочет Юнги и встаёт со своего места.

— А, Хосок, это его имя, да?! — Чунмён тут же оживает, поднимая взгляд и пытаясь вглядеться во всё ещё закрытую входную дверь.

— Да, да, всё, Чунмён, мне пора, — прощается Юнги, направляясь к прихожей.

— Погоди, а разве у тебя нет такого студен...

Юнги сбрасывает видеозвонок раньше, чем Чунмён успевает договорить. Сунув телефон в карман, он останавливается прямо перед дверью и пытается пригладить свои лохматые волосы, жаль переодеться времени нет. Конечно, Хосок его видел в одежде и похуже, но всё же не хочется выглядеть плохо. Тот-то всегда идеален, будто бы и не прилагает к этому никаких усилий, и Юнги всегда задаётся вопросом, как это вообще возможно, потому что он, например, тратит как минимум сорок минут, чтобы просто выгладить галстук.

Раздаётся ещё один короткий звонок, и Юнги касается холодной металлической ручки, но почему-то мешкает и замирает. Пытаясь спрятать тупую, идиотскую улыбку во всё лицо, он прочищает горло, встряхивает головой и наконец открывает дверь.

— Привет, Хосок.

— Привет.

Юнги пятится назад, давая Хосоку больше места, чтобы тот переоделся, и скрещивает руки на груди, наблюдая за младшим.

— Ты чего так рано?.. Давай, раздевайся, чего стоишь.

— Хён... я ненадолго. Нам надо поговорить, — Хосок застревает прямо в дверях, пряча взгляд куда-то вниз.

— Что-то случилось? — Юнги хмурится, осматривая Хосока с ног до головы. Заметив выглядывающую из кармана бейсболку, он понимает, что тот даже домой не возвращался.

— Да, я... я всё же решился. Я думаю, нам надо разойтись.

— ...Что?

— Это наилучшее решение проблемы на данный момент.

— Для кого? Для тебя? — Юнги не хочет звучать капризно и по-злому; расправив плечи, он внимательным взглядом вперивается в стоящего перед ним парня и пытается отыскать причину такой резкой смены курса их будущего. — Прошло всего пару часов, что поменялось? Если тебя это всё пугает, то мы просто...

— В этом всё и дело, в 'мы'. Ты говоришь, что вместе у нас получится с этим справиться... но ведь все эти проблемы появились именно из-за нас, — Хосок наконец поднимает взгляд выше, и Юнги замечает, что у того все глаза красные и опухшие, а кожа вокруг покрасневшая. — Ведь если бы мы не сошлись, ничего бы этого не было.

— Хосок, но...

— И вместо того, чтобы хоть как-то исправлять эти косяки, мы продолжаем ничего не делать, — Хосок закусывает нижнюю губу, чуть сморщив нос. — А уже пора бы.

— То есть так ты исправляешь наши 'косяки'?

— Да. Я... Прости, хён.

Юнги не отвечает, пытаясь подобрать правильные слова. Он не знает, как втолковать Хосоку верную мысль о том, что им нужно держаться вместе. Ведь это уже проверено не одним поколением — если люди покидают друг друга, то у них ничего не получается, нет смысла даже пробовать. В одиночку никто никогда не справляется: это невозможно. Опустошённое сердце может биться в унисон только с таким же опустошённым.

Хосок истолковывает молчание Юнги по-своему — кивнув непонятно чему несколько раз, он ещё раз очень тихо просит прощения, а затем разворачивается на сто восемьдесят градусов. Юнги пытается взять того за руку, но не получается — рука беспомощно повисает в воздухе.

— Хосок...

— Прости, хён, — Хосок даже не оборачивается и спешит в сторону лестницы. Свои последние слова, которые словно ножевой удар по хрупкому сердцу Юнги, он бросает через плечо: — Что бы это ни было... Всё кончено.(вот же мудак👺)

Уже через секунду недавнее присутствие Хосока здесь может подтвердить только эхо от его торопливых шагов вниз по лестнице. Юнги долгую минуту, которая, кажется, может поделиться на целые эры существования Земли, пялится на закрытые створки лифта, располагающегося от него ровно по диагонали, а после этого медленно возвращается в квартиру, звонко хлопнув дверью. Прислонившись спиной к холодной металлической поверхности, он пытается прислушаться к себе и поймать все быстро ускользающие эмоции — когда-то этому его научил психотерапевт, к которому он ходил в старших классах (это был лишь стресс из-за экзаменов, ничего более). Врач всегда говорил, что такой метод раскладывания своей души по полочкам может легко успокоить, помочь прийти в себя, но... нихуя. Юнги только больше начинает копаться в себе, а это, как всем известно, ни к чему хорошему никогда не приводит. Он невольно начинает анализировать все свои действия, пытаясь отыскать тот момент, когда проебался, но ничего не находит. Юнги действительно не может понять — да, было сложно, никто и не спорит, но разве они не проходили через это вместе? Разве вытирание соплей о плечо хёна никак не помогало? Разве они не вытягивали друг друга? У Юнги нет ответа ни на один вопрос. Теперь, оглядываясь назад, он понимает, что, возможно, неправильно рассматривал ситуацию. Может, пока он думал, что всё более-менее хорошо, Хосок в это время медленно ломался?

Юнги, повернув ключ в замке, с трудом отлипает от металлической поверхности двери и медленно бредёт на кухню. Конечно, он больше человек разума, а не сердца (по крайней мере он пытается им быть), любую ситуацию он долго и тщательно обдумывает, только после этого принимаясь хандрить; ну и лишь почувствовав всю боль, Юнги начинает злиться. Неизвестно откуда это появилось, но чем сильнее болит, тем сильнее злоба отравляет его сердце. Сейчас, он, например, в самом настоящем бешенстве.

Юнги небрежным движением бросает телефон около раковины и тянется к верхнему ящику, доставая рокс и бутылку виски. Растворять все проблемы и горе в светло-янтарной жидкости уже стало как-то привычно, и Юнги не жалуется, когда на это неожиданно уходит половина зарплаты (так-то алкоголь его не особо привлекает). Он понимает, что так и до отца Чонгука недалеко, но ничего не может с собой поделать, наполняя стакан почти до краёв. Неаккуратно завинтив крышку, Юнги трясущейся рукой берёт в руки рокс и уже подносит его к губам, как вдруг понимает, что не лезет. Не то чтобы не хочется, просто он не думает, что это поможет. Всегда помогало, но сегодня... Это другое. Совершенно другое.

Взгляд невольно падает на лежащий телефон, и Юнги неожиданно вспоминает про их с Чжухоном давний уговор, который был создан в то время, когда появились первые проблемы с алкоголем. Юнги до сих пор помнит чжухоновы слова: Хён, если тебе опять станет херово... ты всегда можешь обратиться ко мне, ты же знаешь, что я смогу помочь. Я буду рядом. Лучше выбери меня, а не 'Jameson'... И до этого дня Юнги действительно выбирал только второй вариант, но сегодня он не уверен, что сможет справиться со всем этим в одиночку.

— Алло, Хони? Я снова всё испортил, — голос дрожит и, похоже, скоро сорвётся. — И мне, кажется, нужна твоя помощь.

любовь просто оставила меня в одиночестве, но я слился с тишиной в единое целое.

      Хосок не помнит, как он покинул дом Юнги-хёна, помнит лишь, как цеплялся пальцами за перила и с трудом, едва не спотыкаясь, бежал по ступенькам. На улице Хосок выдыхается, оступаясь, и чуть не чертит лбом мокрый от снега асфальт, благо в последний момент хватается за фонарный столб. Приказав себе дышать медленнее, он выпрямляется и понимает, что больше не может сдерживать слёзы — щёки тотчас обжигает холодом. Чёрт, что же он наделал?!

— Извините, с вами всё в порядке? — слышится из-за спины высокий женский голос. — Вам не нужна помощь?

— Нет, всё... всё в порядке, — Хосок оставляет бедный столб в покое и оборачивается к женщине, которая держит круглолицую девочку за руку, та с любопытством выглядывает из-за маминой юбки.

— Точно? — обеспокоенно переспрашивает женщина, вглядываясь в хосоково лицо. — Вам не требуется помощь врача?

— Нет, я просто перепил... — женщина тотчас на автоматизме делает шаг назад, и Хосок, будь у него силы, даже бы рассмеялся. Поклонившись почти на девяносто градусов, он прощается и пытается как можно скорее покинуть этот внутренний дворик. Он, если честно, даже не знает, куда идти: Юнги-хён всегда подвозил его до дома, он вообще без понятия, ходит ли здесь его автобус. Опасливо озираясь, Хосок выходит из спального района, оказывается на оживлённой улице и следует к издалека виднеющейся остановке.

'Нужно домой и как можно скорее', думается Хосоку, когда он оказывается под пластиковым козырьком. Обнимая себя за плечи и сдерживая рыдания, он вглядывается в электронное табло, на котором расположено расписание, и пытается понять, когда же приедет его автобус, но из-за слёз ему ничего не видно; лишь усиленно проморгавшись, он узнаёт, что ждать ему ещё, как минимум, семь минут.

— Ох, какой там подъезжает? Не 'десятый' случайно? — неожиданно сбоку появляется пожилая женщина, пытающаяся разглядеть приближающийся автобус.

— Нет, тётушка, это 'восемнадцатый', — хрипит Хосок в ответ.

— Спасибо, молодой человек, — женщина, кряхтя и с трудом таща за собой огромные сумки, ворчит: — Ох, и кто меня угораздил очечник у Калхи забыть...

У Хосока щемит в сердце от вида этой согнутой под неестественным углом спины, и он, повинуясь внезапному порыву, порывается за незнакомкой:

— Давайте я вам помогу, тётушка, — предлагает Хосок, забирая у женщины сумки, которые оказываются не тяжелее рюкзака, который он таскал с собой в старших классах.

— Спасибо, — приятно удивляется женщина, следуя за Хосоком до скамейки. Когда тот осторожно ставит её поклажу на тротуар, она улыбается и садится, похлопывая по деревянной поверхности рядом с собой. Хосок подчиняется.

— Пустяки, — он выдавливает из себя улыбку, хотя внутри всё ноет о желании заплакать, и теребит край пальто большим и указательным пальцами, не смотря на собеседницу. — Нечего вам такие тяжести таскать.

— Ты какой автобус ждёшь?

— Мне на 'двадцать пятом'.

— А, ну понятно... Ты немного странно говоришь, — кивнув, неожиданно замечает женщина, — но я не могу понять, что не так.

— Ох, я из Кванджу. Ну и там, знаете, диалект Чолла...

— Ах, точно! У меня сейчас в Кванджу внучка учится, примерно твоего возраста.

Хосок морщится, уже 'предвкушая' рассказ об этой неизвестной девушке, но пожилая женщина ломает все шаблоны и стереотипы и ничего не говорит, вместо этого щурясь и внимательно разглядывая все проезжающие мимо машины; это успокаивает. Хосок даже понемногу расслабляется, но сказанные спустя несколько минут слова собеседницы заставляют его вновь напрячься:

— Ох, а вот и 'десятый'. Спасибо, молодой человек, у тебя доброе сердце.

Хосок болезненно закусывает нижнюю губу и помогает женщине отнести сумки в автобус, а затем так и остаётся стоять в миллиметре от проезжей части — слова про сердце странным образом сильно его обеспокоили. Нет, оно у него не доброе, совсем нет. Будь Хосок добрым, он бы не ударил Чондэ, не причинил бы боль Юнги-хёну, не испортил жизнь Тэхёну, впустив Сокджина в квартиру. Всё это... всё это являлось исключительно его выбором. Конечно, Хосок принял предложение Чимина только потому, что это может их спасти. Да, было больно, да, будет ещё больнее в будущем, но хотя бы на этом всё и закончится. Теперь они свободны. Иногда, чтобы что-то исправить, приходится пожертвовать всем.

Подъезжает автобус Хосока, и он, сливаясь с толпой из трёх человек, заходит внутрь. Опустив монетку в специальный приёмник, Хосок проходит в самый зад почти пустого автобуса и опускается на свободное место у окна. Лоб тотчас ощущает холод стекла, но ему всё равно — он смотрит на дорогу и в который раз за всю свою жизнь пытается не расплакаться. Да, это он бросил Юнги-хёна, а не наоборот, но от этого вообще не легче. Сейчас Хосок скорее расстроен даже не из-за этого, а из-за всего; во что он вообще превратился? Жалкое подобие прежнего себя. И возможно со стороны это всё смахивает на излишний юношеский максимализм, но ведь так оно и есть, Хосок действительно зашёл немного не туда. И, может быть, в сравнении с чем-то серьёзным это сущий пустяк, но для Хосока это отнюдь не так. Он привык к тому, что люди опираются на него, считают своим другом, привык быть на слуху, и всё это негативное повышенное внимание для него просто в новинку. Ещё никогда столько человек не ненавидело его одновременно, и сперва он просто растерялся. А сейчас... Что ж, даже после того, как половина студентов отстала от него, он всё ещё ощущает на себе давление этой ситуации. И Хосок надеется, что постепенно всё рассосётся как-нибудь само: других дёргать не хочется. Да даже у того же Тэхёна сейчас своих проблем с родителями и Сокджином по горло, зачем загружать?

От нелёгких мыслей Хосока отвлекают тёмно-синие всполохи, бьющие в глаза, и протяжная сирена — им навстречу пытается проехать карета скорой помощи, но застревает в обычной вечерней пробке. Хосок напряженно наблюдает за потугами других водителей помочь, но становится только хуже — машина застревает напрочь, и это, если честно, уже слишком для сегодняшнего дня; поэтому Хосок переводит взгляд на крышу тёмно-красного фургона и пытается представить, что теперь его ждёт в университете. Настоящего Чимина он не знает и может лишь представить, что тот заставит его делать (только бы не целоваться: тогда Хосока точно стошнит). А ещё ведь придётся всё как-то объяснить Тэхёну и остальным, и Хосок не знает, нужно ли врать ещё и им. Тэхён, по крайней мере, точно не одобрит его решение, но ведь ему и не объяснишь, что по-другому никак. Чимин обещал защиту и помощь— это самое главное, а что скажут остальные уже неважно — хуже, чем сейчас, точно не будет. Хотя, Хосоку действительно любопытно (ну, и немного страшно), как на их 'отношения' отреагируют другие. Чимин — один из самых популярных и активных студентов в потоке, его многие любят, и вряд ли из этого раздуют скандал. К тому же у них тут, в Корее, связи очень важны, и, может, сына декана действительно не станут трогать?

Только от одного упоминания о Чимине Хосока сейчас мысленно тошнит.

Пробка как была, так и осталась даже спустя несколько минут. Сначала Хосок не понимает, что изменилось, и лишь потом до него доходит, что всполохи больше не касаются его лица — сирена перестала работать. Почему-то это сильно задевает и так взвинченного Хосока, и он чувствует, как горлу подступает уже настоящая тошнота.

— Остановите, — хрипит он, медленно поднимаясь со своего места.

— Парень, мы и так стоим, — хмыкает водитель, но, заметив что-то в тяжёлом взгляде Хосока, тотчас открывает дверь, уже без улыбки.

Оказавшись на промозглом вечернем воздухе, Хосок кашляет и по инерции пробегает немного вперёд; остановившись, он опирается ладонями о колени, сгибаясь, и тяжело дышит, выравнивая дыхание. Оказывается, в автобусе был спёртый воздух — сейчас Хосок вдыхает полной грудью, ощущая, как холодный воздух медленно заполняет лёгкие. Ему нужно куда-нибудь присесть и желательно поскорее: он не уверен, что сможет стоять на своих двоих ещё хотя бы минуту.

В сквере, куда он приходит через некоторое время, почти никого нет, только молодая женщина медленно толкает коляску, воркуя над ребёнком. Хосок провожает эту парочку мрачным взглядом, а затем грузно падает на деревянную, с изогнутой спинкой, лавочку, тут же на ней скрючиваясь. Ему так не нравится, что он всё слишком близко принимает к сердцу, но он не знает, как это убрать. Казалось бы, просто сирену отключили, а он уже чего только не напредставлял. Возможно, когда-нибудь он перестанет быть таким впечатлительным, когда-нибудь, но, к сожалению, не в этой жизни.

К нему кто-то подсаживается, но Хосок не обращает на это внимание, продолжая удручённо пялиться в заплёванный асфальт.

— Ох, здравствуй, не будешь против, если я к тебе присяду? — Хосок чувствует запах перегара и только поэтому поднимает глаза — рядом с ним сел бездомный. Замечательно.

— Нет, конечно, — Хосок шмыгает носом, утирая мокроту с щёк, и выпрямляется. Ему бы пересесть, но день настолько вымотал его, что уже всё равно.

Бездомный смотрит на него нечитаемым взглядом пару секунд, а затем лезет в свою поношенную сумку и достаёт странный сэндвич — кусок хлеба и мясо с консервированной рыбой.

— Хочешь? — предлагает он. — Давай, вижу же, что хочешь. У меня ещё есть.

— Нет, спасибо, вам это нужнее, — чувствуя себя по-дурацки, отказывается Хосок. — Приятного аппетита.

— Спасибо, — бездомный на удивление ест спокойно и аккуратно. — А соджу хочешь? У меня тоже есть.

Хосок не понимающе смотрит на мужчину (зачем тот постоянно пытается его накормить?) и снова отказывается:

— Нет, спасибо, настроения нет.

— А почему нет? Кто тебе его испортил? — спрашивает бездомный, выглядя при этом искренне заинтересованным.

— Да там... Ах, не забивайте себе голову, — отмахивается Хосок, и странное чувство всё никак не покидает его — почему он всё ещё разговаривает с этим человеком?

— Да ладно тебе, — хитро улыбается мужчина, комкая фольгу из-под сэндвича в маленький шарик. — Вижу же, что из тебя эмоции так и прут, поделись со мной. Иногда стоит выговориться и сразу становится легче.

Хосок недоверчиво смотрит на бездомного, а затем его прорывает:

— Просто я... За этот учебный год на меня столько свалилось, много нового и не очень приятного, я так устал. И сегодня я совершил одну ужасную ошибку, но если я исправлю её, то всё станет только хуже. И из-за этого решения я чувствую себя таким дерьмовым человеком...

— Воу, воу, парень, тихо, разогнался, — бездомный, в попытке успокоить Хосока, хватает того за предплечье; Хосок чувствует цепкую хватку и почему-то именно из-за этого успокаивается. — Я думал, тебя там девушка бросила, или ты экзамен какой завалил, а не это...

— Ну, вы сами спросили, — Хосок фыркает и рывком выдёргивает свою руку из чужих пальцев.

— Почему ты думаешь, что это решение делает тебя плохим человеком?

— Потому что я причинил боль своему близкому другу. А ещё это решение, я боюсь, приведёт к ещё более худшим вещам и...

— Ну, тут сказать наверняка очень сложно, потому что никогда неизвестно, чем всё закончится. Зачастую всё оказывается не тем, чем мы думали в начале, я же правильно говорю?

Хосок нехотя кивает, не понимая, почему его сейчас учат 'мудрости'.

— Вот я, например, когда-то тоже сделал один не очень правильный выбор, и теперь я здесь, — мужчина разводит руки в сторону. — И меня, чёрт возьми, всё устраивает! Не зарекайся, вдруг твоё решение приведёт тебя в твою нишу? Ты же не знаешь. Может, если бы ты сегодня сделал другой выбор, завтра бы ты проснулся не тем, кто ты есть сейчас.

Хосок задумывается лишь на мгновение и качает головой, не соглашаясь:

— Да уж лучше бы так. Мне кажется, все мои решения, принятые в этом году, сделали меня только хуже. Многие мои поступки были дерьмовыми, и я, возможно, тоже...

— Да почему ты так думаешь?! — не понимает мужчина, наклоняясь к сумке, чтобы достать бутылку соджу. — Не поступки красят человека, а его отношение к ситуации.

— Мм, кажется, там фраза совершенно не такая.

— Да мне поебать. Человек может быть самым настоящим дерьмом, но при этом заниматься благотворительностью, и все будут думать, что он хороший. А другой может совершать одну ошибку за другой, но при этом иметь золотое сердце. Тебе лишь нужно понять, каким человеком являешься ты.

'Конечно же, вторым', сразу понимает Хосок, задумчиво впериваясь взглядом в далеко стоящий фонарь. Он испытывает какие-то двойственные ощущения из-за этого разговора по душам с бездомным незнакомцем, но он не может отрицать, что ему действительно стало легче. Хосок слишком рано поставил на себе крест, он ведь и правда способен вернуть себя настоящего обратно; нужно лишь немного подождать. Неужели его неправильный выбор сможет привести его и Юнги-хёна к хорошему финалу?

— Спасибо, — искренне благодарит Хосок, зная, что этот короткий и очень странный разговор вселил в него надежду. — Я... постараюсь всё исправить.

— Не за что, — бездомный допивает бутылку соджу и улыбается, и Хосок замечает, что у того нет верхнего резца.

После обмена любезностями они замолкают; Хосок выпрямляется на скамейке и продолжает обдумывать свои дальнейшие действия по отношению к Чимину, как вдруг бездомный неожиданно просит:

— Слушай, парень, у тебя нет двадцати тысяч? Мне на хлебушек, честное слово.

Хосок, совершенно этому не удивлённый, усмехается и лезет в карман, чтобы отдать мужчине даже больше, чем нужно.

// i'm sorry that I let you down