trigger (ficbook.)[ЗАКОНЧEH]

Снег этой зимой выпадает впервые в канун Рождества — метёт беспощадно, забрасывая проезжие части дороги и тротуары белой пеленой. Сейчас, как ни странно, на улице много народу, пусть до праздника и остались считанные часы, и каждый спасается от крупных хлопьев по-разному — кто-то прячется за маской, кто-то нацепил шарф, а кто-то и вовсе не высовывает носа из капюшона; в любом случае никто не остаётся сухим.

Тэхёну такая погода нравится. Благодаря снегу он на целых несколько секунд начинает чувствовать дух Рождества и даже едва улыбается, выуживая красными замёрзшими пальцами мобильный из кармана.

— Ты точно не пойдёшь на рождественскую вечеринку Джин-Хо? — слышится в трубке.

— Неа, Сок-а, не пойду, нечего мне там делать, — у Тэхёна шарфа или шапки, или капюшона нет, и он с тихим шипением прижимает вторую руку к горячей шее — самому тёплому месту в теле человека. — Ты, как я подозреваю, тоже.

— Настроения нет.

— Да его сейчас ни у кого нет, покажи мне человека, который готов праздновать, — мимо Тэхёна проходит радостная и, кажется, пьяная толпа студентов, и ему не удаётся расслышать ответ друга. — А?

— Например, Пранприя. И Ёндже. Они уговаривают меня целый день...

— Ну так иди.

— Не могу, у меня дела. К тому же без тебя смысла нет идти.

— И какие же это у тебя дела? — Тэхён останавливается у светофора, ожидая, пока 'красный' сменится на 'зелёный'. — К Мину-сонсенниму пойдёшь?

На другом конце провода воцаряется тишина, и Тэхён закатывает глаза.

— Серьёзно?!

— Что?

— Тебе не надоело на одни и те же грабли наступать? — сигнал светофора сменяется на долгожданный 'зелёный', и Тэхён переходит дорогу вместе с плотной толпой; почти у всех на лицах написано нудное желание поскорее попасть домой. — Вы то сходитесь, то расходитесь... Я уже и сбился со счёта.

— Я не собираюсь снова 'сходиться' с ним, мне просто необходимо извиниться.

Тэхён несогласно качает головой: иногда Хосок уж слишком правильный и добрый.

— По-моему, он это заслужил.

— Да какая разница, тут главное то, что я себя некомфортно чувствую, — Хосок оглушающе вздыхает, — понимаешь?

— Нет, — хмыкает Тэхён, — но я сделаю вид, что понимаю.

Хосок издаёт звук, похожий на усмешку, и Тэхён готов поставить всё что угодно на то, что друг до сих пор продолжает улыбаться.

— Ладно, брат, с наступающим.

— А ты-то куда?

— Пока не знаю. Может, пойду на ёлку погляжу, а, может, что-нибудь ещё придумаю. Не пропаду.

Хосок в очередной раз за их разговор тяжело вздыхает.

— Будь осторожен, хорошо? И тебя с наступающим.

— Пока, Сок-а, удачи! — Тэхён выдавливает из себя весёлый тон и первый сбрасывает.

Дерьмово — вот как он сейчас может описать своё состояние. И ведь на днях ему действительно стало лучше, он даже рассчитывал вернуться в университет, пока Минхёк не показал ему статью об одном очень важном благотворительном вечере, на котором собрались самые 'сливки' сеульской интеллигенции. Как и ожидалось, фотография Сокджина была на первой странице. Вместе с какой-то девицей.

Быстро же ему нашли замену.

Нет, к незнакомке он никакой ненависти не испытывает — вполне себе обычная симпатичная девушка (можно даже сказать девчушка), Тэхёну её просто по-товарищески жалко. Злится он только на себя (обижаться на мужчину он просто не может), потому что до сих пор скучает по Сокджину и не может смириться с мыслью, что его кинули; номер-то из 'контактов' он удалил, а вот из своих мыслей...

Тэхён пересекает очередной пешеходный переход и заворачивает на пустую улицу — неподалёку располагаются спальные районы, и все обитатели этой части города уже давно рассосались по домам; остановившись перед кафе с яркой, вырвиглазной вывеской 'KingB', он гипнотизирует кислотные буквы взглядом и засовывает замёрзшие руки в карманы в поисках тепла. Сие заведение является конкурентом 'Sir's burgers' — оно тоже специализируется на американской кухне — и Тэхён, как самый добропорядочный работник, в последнее время всё чаще и чаще обедает здесь. Он не знает, что привлекает его больше — отдалённость от центра, застоялый запах жареного лука, который, кажется, даже въелся в стены, или самый вкусный кофе на Земле. Наверное, он всё-таки выберет третий вариант.

Неловко потоптавшись у дверей, Тэхён в конечном итоге входит, отряхивая грудь и волосы от налетевшего снега. Он надеется, что его не будут ругать за то, что он притащил с собой грязь, но... ругать некому. В кафе — самый настоящий 'аншлаг'; кроме парочки привычных завсегдатаев, здесь нет никого. Официантов тоже не видно, но зато слышно — со стороны кухни раздаются возня и смешки. Тэхён не уверен, работает ли кафе, но ему всё равно: он вряд ли будет что-либо заказывать.

— Здравствуйте! — его всё же замечают — из двери, ведущей на кухню, появляется официант. — Хотите чего-нибудь особенного? Или мне принести меню...

— Двойной американо, — мельком оглядев работника, делает заказ Тэхён. Немного подумав, он добавляет: — Пожалуйста.

— Сейчас всё будет!

Тэхён медленно вжикает молнией куртки, решая в ней остаться, и садится у окна, на мягкий диванчик. Он думает, что ему могут сделать замечание по поводу верхней одежды, но появившиеся в зале официанты и кассирша не обращают на него никакого внимания. Тэхён, скучающе подперев подбородок кулаком, ставит локоть на подоконник и наблюдает за вихрем снега за окном. Даже когда ему приносят заказ, он сухо благодарит и, не глядя, берёт обжигающую чашку в руки. Болезненное тепло, медленно растекающееся по покрасневшим пальцам, заставляет Тэхёна ощутить себя чуть-чуть бодрее — кажется, на его лице появилось хотя бы подобие улыбки.

Когда на дне чашки остаётся одна гуща, Тэхён до хруста косточек в спине потягивается и переводит взгляд на стол; увиденное заставляет его замереть.

— Что это? — спрашивает он у подошедшего за пустой чашкой официанта.

— Печенье, — невозмутимо отвечает тот, жёлтой губкой протирая след от мокрого блюдца кофе Тэхёна.

— Я не заказывал.

— Это подарок. С Рождеством! — официант улыбается и уходит, напоследок прошептав, что ёлочки — самые вкусные.

Тэхён обожает выпечку, но сейчас он не в настроении её пробовать, поэтому капризным движением отодвигает от себя тарелочку и откидывается на спинку диванчика, вероятно надеясь тут просидеть до самого Рождества.

Через пару минут возвращается официант; забрав блюдце с печеньем, он ставит перед Тэхёном ещё одну кружку двойного американо.

— Спасибо.

— На здоровье, — работник наглым образом садится перед Тэхёном и принимается как ни в чём не бывало поедать тёмно-зелёные мучные изделия.

— Эм... Извините?

— Ох, вы же не против, да? А то тут столько занятых мест... — паясничая, официант разводит руки и притворно охает.

Тэхён не отвечает, вместо этого решая рассмотреть непрошенного гостя повнимательнее — тёмные волосы, разделённая на две половины чёлка, похожий, как и у Мина-сонсеннима пирсинг, и хитрый блеск тёмных глаз; кажется, они одного возраста. По крайней мере незнакомцу уж точно не тридцать, и Тэхён неосознанно расслабляется.

— Почему вы такой хмурый? Сочельник же! Нужно радоваться!

— В этом году я как-то не поймал дух Рождества, это прошло мимо меня.

— Да, — почему-то соглашается официант, качая головой, — я за вами всю неделю наблюдаю. Ваше выражение лица ещё ни разу не поменялось — всё такое же хмурое.

Брови Тэхёна удивлённо ползут вверх: он не знал, что это так заметно. Да и сам он как-то не видел этого юношу раньше...

— И это нужно исправить, Рождество же!

— И что вы предлагаете? — с подозрением уточняет Тэхён.

— Скоро должны прийти мои друзья, и я... предлагаю вам пойти со мной.

— Серьёзно? — удивляется Тэхён. — Но я даже не знаю...

— Конпимук Бхувакуль, — с готовностью представляется официант. — Мне девятнадцать, я из Таиланда. Знаю, имя трудное для корейского произношения, поэтому можете звать меня БэмБэмом.

— Ким Тэхён, Республика Корея, мне тоже девятнадцать, — на автомате отвечает Тэхён и пожимает чужую сухую ладонь.

— О, так мы можем обращаться друг к другу неформально?

— ...Да.

— Ну так что, Ким Тэхён, пойдёшь с нами праздновать Рождество?

— Ну... я... — Тэхён задумчиво потирает лоб. — Нет.

— Да ла-адно, соглашайся! Мы хотим пойти на ёлку в центральном парке поглядеть! Будет весело! — БэмБэм расплывается в доброжелательной улыбке. — Давай!

— Нет, — твёрже отвечает Тэхён. — В последнее время в моей жизни слишком много дерьма, и я не хочу портить вам вечер.

— Ты не испортишь!

— БэмБэм...

— Ну ладно, — БэмБэм в миг грустнеет, поджимая губы. — Прости за беспокойство...

— Эй, Бхувакуль! Эй! — раздаются приглушённые радостные крики, и Тэхён поворачивает голову на звук; смешно прижавшись к стеклу лбами и ладонями, двое молодых парней кривляются и зовут: — БэмБэм, эй!

БэмБэм с трудом сдерживает смех и отмахивается от, вероятно, тех самых друзей, прося их не позорить его.

— Они уже... — Тэхён делает характерное движение рукой, намекая на то, что появившиеся парни уже подвыпившие.

— Нет, — не сдерживается и смеётся БэмБэм, — они такие всегда.

— Эй, БэмБэм! — зовёт парень с более высоким голосом, в зелёном объёмном шарфе и дутой красной куртке. — Ты уже кого-то себе подцепил, а?!

— А он симпатичный! — восклицает второй, с ярко-вишнёвыми волосами и низким голосом. — Давай, бери его с собой и погнали! БэмБэм-а!

БэмБэм извиняюще улыбается, пожимая плечами, и встаёт из-за стола. Тэхён чувствует, как в его груди что-то переворачивается; увидев таких весёлых и (несомненно) дружных людей, он вдруг чётко чувствует, что хочет влиться в эту компанию, заново начать улыбаться и радоваться сущим пустякам жизни.

— БэмБэм, — Тэхён порывается за официантом следом, выскальзывая из-за стола. — Твоё приглашение... Оно ещё в силе?

— Конечно! Выходи на улицу, я сейчас приду, — БэмБэм снимает фартук через голову и кивает на дверь. — Не бойся, они не кусаются.

Тэхён опускает мелочь за кофе на стол, провожает юношу взглядом и выходит на свежий воздух, застёгивая куртку до подбородка. Незнакомые друзья БэмБэма тем временем вошкаются в снегу, но, заметив вышедшего на улицу Тэхёна, тотчас останавливаются и, отряхивая верхнюю одежду, ровно встают.

— Веди себя прилично! — командует красноволосый, отталкивая друга подальше от себя, а затем подходит ближе к Тэхёну. — Туан Иен, девяносто второго года рождения.

— А я Ван Кайе! — подскакивает парень с высоким милым голосом. — Я ровесник Конпимука!

— Ким Тэхён, — представляется Тэхён — его рука в это время утопает в огромных варежках Иена. — Я тоже девяносто восьмого года.

— Можешь называть меня хёном, ты мне нравишься, — разрешает Иен.

— Но я думал, что я тебе нравлюсь! — притворно охает Кайе.

— И ты мне нравишься! Я ни за что не променяю тебя ни на кого другого!

Тэхён чуть сощуривает глаза, пытаясь понять, флирт ли это, или парни действительно встречаются.

— Мужики, я здесь! — раскинув руки в разные стороны, появляется БэмБэм в смешной красной шапке с большим помпоном на макушке. — Погнали?

— Пойдём, пойдём!

Ребята заворачивают в сторону центра; Иен и Кайе, как маленькие дети, носятся впереди, роняя друг друга в сугробы и мажа лица снегом.

— Будешь выпендриваться, будешь спать на диване! — выпаливает Иен, давая Кайе подзатыльник — младший сунул ему гору снега за шиворот.

— Да я сам радостно на него залезу, если будешь занудничать!

— Они... они встречаются? — аккуратно уточняет Тэхён, боясь переступить границы приличия.

— Не, они так прикалываются, — отвечает БэмБэм, засовывая руки в карманы. — А ты с кем-нибудь встречаешься?

— Я? Нет, недавно у меня были отношения, которые плохо закончились, и...

— Это из-за них ты такой грустный всю неделю был?

— Да. Давай не будем об этом, — сморщившись, просит Тэхён.

— Да, конечно, прости, если переборщил.

— Нет, всё нормально, — Тэхён находит в себе силы улыбнуться. — А что насчёт тебя?

— Я гордая птица, одинокая и ждущая того самого человека, — смеётся БэмБэм. — Но на самом деле у меня не особо есть время для отношений. Все силы тратятся на учёбу — хожу в кулинарный колледж на кондитера.

— А я на переводчика учусь, русский язык.

— Ого, необычно.

— Знаю. Мне показалось, что это намного интереснее английского.

— Именно, — на английском языке соглашается БэмБэм с озорной улыбкой.

— Ты знаешь?

— Немного.

Тэхён в ответ улыбается и смотрит на БэмБэма снизу вверх. Они почти одного роста, но его новый знакомый худой и вытянутый (чего только стоят его длинные ноги), и создаётся такое впечатление, что Тэхён рядом с ним совсем маленький.

— Эй, голубки, мы почти пришли! — сообщает Иен, налетая на БэмБэма, Кайе пасётся где-то сзади.

Тэхён переводит взгляд с симпатичного лица БэмБэма на огромную ёлку, что уже даже издалека выглядит неподступной. По пути они покупают бенгальские огни и тотчас зажигают; уже у самого рождественского дерева ребята тратят почти всю пачку, и Иен достаёт новую.

— Так красиво, — выдыхает Тэхён, задирая голову и пытаясь взглядом отыскать золотистую верхушку ёлки. — Мне нравятся гирлянды. Я не украшал квартиру, но мне вдруг резко захотелось это сделать.

И правда, только из-за одной огромной городской ёлки у Тэхёна появилось праздничное настроение. Ну и, конечно, спасибо ещё нужно сказать БэмБэму и его друзьям: они здорово растормошили его.

— До Нового Года ещё неделя, у тебя есть время, — улыбается БэмБэм, протягивая Тэхёну горящий бенгальский огонь, тот с благодарностью принимает его. — Я тоже пока не украшал. Можем вместе потом как-нибудь сходить и купить, — он наклоняется ближе к собеседнику и шепчет: — Я знаю хорошие места.

— Забились, — соглашается Тэхён.

Они замолкают, молча наблюдая за переливающимися огнями ёлки. Иен и Кайе громко вошкаются рядом, и вот через пару минут слышится испуганный высокий крик.

— А-а, блять, Иен! — Кайе смешно прыгает, пытаясь потушить огонь на рукаве. Иен рядом тоже кричит, с ужасом наблюдая, как на чужой куртке расползается дырочка.

— БэмБэм!

БэмБэм тоже кричит, хотя поводов для паники нет, и Тэхён, быстро сообразив что к чему, опускается на корточки, зачерпывает снег и бросает его на Кайе; слышится характерное шипение, и вот слабый огонёк на рукаве потухает.

— Господи, я словно заново родился, — комично выдаёт Кайе.

— Господи, вы меня напугали! — капризно тянет БэмБэм, толкая 'пострадавшего'. — Кайе-я, тут, блин, всего мелкая дырка!

Иен громко хохочет, сгибаясь по пополам, и Тэхён непроизвольно присоединяется к нему; неожиданно он понимает, что впервые искренне радуется со дня расставания с Сокджином.

— Тебе легко говорить, это не ты чуть не сгорел заживо!

Кайе шуточно толкает друга в снег, и происходит небольшая потасовка; они волочатся по снегу, и БэмБэм верещит, когда противник дёргает его за куртку, обнажая загорелую кожу на спине (БэмБэм настолько худой, что Тэхён, кажется, может пересчитать все его позвонки). Новый знакомый всё же вырывается, коленом пнув оппонента, и медленно поднимается на ноги, уронив шапку на землю.

— И победителем из этой кровопролитной схватки выходит БэмБэм! — изображая судью на ринге, глухо сообщает Иен и поднимает чужую шапку.

— Отстань! — БэмБэм тяжело дышит после потасовки, его лицо всё покраснело, и он с трудом выхватывает свой головной убор из дружеских рук.

— Пам, пам, мне досталась халявная пачка! — Кайе вытаскивает из снега помятую пачку сигарет. — БэмБэм-а!

БэмБэм что-то недовольно бурчит и буквально выдирает из чужих пальцев своё имущество. Поправив лохматые волосы и небрежно надев шапку обратно, он дёргает куртку на себе, пряча открытую кожу над полоской джинсов, и с извиняющей улыбкой подходит к Тэхёну.

— Прости, мои друзья — долбоёбы.

— Да ладно, — хихикает Тэхён. — Я такой же.

— У тебя тоже такие же друзья?

— Нет, я такой же друг-долбоёб.

БэмБэм улыбается, закусив верхнюю губу, и предлагает вернуться в спальные районы — многие люди уже неодобрительно поглядывают на них. Вернувшийся Иен с шапкой Санты-Клауса (откуда?) на голове ободрительно кивает.

Когда они скрываются во дворах, Кайе снова напрыгивает на БэмБэма, и они принимаются вошкаться в ближайшем грязном сугробе. Иен, изображая комментатора спортивного соревнования, прыгает вокруг, а Тэхён жмётся сбоку, не зная, что предпринять. Когда БэмБэм в поисках помощи протягивает к нему руку, он хватается за неё и вытаскивает юношу из-под Кайе.

— Спасибо, — выдыхает БэмБэм, продолжая крепко держаться за чужую ладонь. Поправив шапку, он расцепляет их руки и дёргает ремень чуть спустившихся джинсов. — Рад, что ты всё-таки пошёл с нами. Если бы не ты, я бы и дальше продолжил валяться в этом снегу.

— Я тоже рад, — не кривит душой Тэхён, с искренней улыбкой смотря БэмБэму в глаза и не замечая многозначительных переглядок Иена и Кайе.

” ” ”

      Хосок не собирается в который раз страдать из-за Юнги-хёна, совсем нет. Он просто быстренько извинится и уйдёт домой... Хосок надеется, что всё будет именно так. Сейчас он стоит напротив металлической двери с цифрой '56', поднеся палец к вжатой кнопке звонка. Его одновременно и тянет, и отталкивает эта квартира, и он ничего не может с собой поделать; тяжело вздохнув, Хосок нажимает на звонок и в нерешительности отходит чуть назад, поправляя чёлку. У него даже нет чёткого плана, он без понятия, что будет говорить и как объяснит своё присутствие.

Спустя несколько секунд дверь в квартиру открывается; на пороге появляется её хозяин в старых фланелевых штанах и белой футболке, весь такой домашний и уставший, что у Хосока внутри ёкает.

— Хосок? — удивляется Юнги-хён. — Откуда ты...

— Чжухон сказал, что ты один, — смущённо поясняет Хосок.

— Оу, тогда... тогда проходи.

Хосок заходит внутрь, ради приличия вытерев подошвы ботинок о коврик в коридоре. Сняв пальто, он по-хозяйски вешает его на крючок и спохватывается по поводу своей поклажи.

— Я... Чжухон сказал, что ты не отмечаешь Рождество, и я решил принести тебе праздничной курочки. Я знаю, что едят утку, но... В общем, вот, — Хосок вручает Юнги-хёну ещё теплый контейнер прямо в руки. — Я просто подумал, что домашняя еда тебе не помешает. А ещё это что-то типа моего извинения.

— Извинения? — не понимает Юнги-хён, осматривая контейнер. — Спасибо.

Он уносит его в холодильник, а Хосок тем временем проходит в гостиную и замирает, заметив на столике открытую бутылку 'Jameson'. Чёрт.

— Да, извинения за свою грубость в конце вечера нашего свидания. Ну, ты помнишь...

— Да я и сам был хорош, — говорит мужчина, садясь на диван и хлопая ладонью рядом с собой.

Хосок осторожно опускается на указанное место и старается не поморщиться от витающего вокруг запаха алкоголя и разочарования; они сидят так далеко, как никогда ещё не сидели (даже будучи 'преподаватель-студент', они были куда ближе).

— Ты не будешь?

— Нет, спасибо, — отказывается Хосок, со странной болезненностью в сердце наблюдая за тем, как мужчина наполняет рокс тёмно-янтарной жидкостью. — В общем... прости. Я был невежливым.

— А ты меня.

— Извинения приняты.

— Да...

И всё; вроде Хосок извинился, конфликт якобы улажен, и на душе должно стать легче, но... легче не стало. Совсем. Хосок чувствует, что чего-то не хватает, словно пустота где-то внутри, и эти глупые извинения ни к чему не привели: Хосоку всё также больно.

— Ну, я пойду, — ощущая ужасную неловкость, говорит он и встаёт с дивана. — С наступающим...

— Останься, — жалобно и совсем по-детски умоляет Юнги-хён, отчаянно хватаясь за запястье Хосока.

Да, Хосок пообещал себе, что больше не побежит к нему по первому зову. Да, Хосок твердил себе, что больше в это не играет. Да, Хосок уверял себя, что будет держаться от него подальше. Но в итоге он всё равно опускается на место, на котором до этого сидел.

Юнги-хён не выпускает чужую руку из своей хватки, допивая остатки виски в стакане, и пододвигается к Хосоку чуть ближе.

— На самом деле это я должен на коленях перед тобой стоять и извиняться за всё. Я просто... могу ли я быть с тобой откровенным? — Хосок косит взгляд на почти пустую бутылку и понимает, что мужчина уже пьян. А когда Юнги-хён пьян, то он всегда становится разговорчивее; поэтому Хосок осторожно кивает, соглашаясь. — Я... Чёрт, знал бы ты, сколько мне потребовалось храбрости, чтобы прийти к тебе во вторник. Я полчаса около квартиры ошивался, не преувеличиваю, честно...

Юнги-хён тянется к бутылке, но Хосок перехватывает его ладонь, и вот они уже сидят, стиснув руки друг друга.

— Почему?

— Почему? — мужчина смотрит куда-то за спину Хосока, не моргая. — Я, типа, не очень уверен в себе.

— Ты? — фырканье вырывается непроизвольно; Хосок не может понять, то ли Юнги-хён говорит правду, то ли снова вешает ему на уши лапшу.

— Да... И все эти разговоры про возраст и наше положение в университете... Я просто был не до конца уверен, что смогу с этим справиться.

Хосок тяжело вздыхает, удивлённый новой открытой стороной Мин Юнги: тот всегда производил впечатление уверенного и мудрого человека, Хосок бы даже никогда и не подумал, что всё дело в низкой самооценке (это ведь она?).

— Просто многие мои знакомые не справились с таким давлением. Например, даже мои собственные родители — у них разница всего в пять лет, и они никогда не могли прийти к общему согласию.

— Они ещё вместе?

— Нет, давно развелись. Или тот же брат — он влетел в огромные долги из-за брачного договора с женщиной, которая старше его лет на десять, может, на двенадцать. Я видел, как это херово, и мне просто не хотелось делать тебе больно... Хотя я, похоже, уже сделал, — Юнги-хён переводит взгляд на Хосока.

— Хён, на самом деле твои страхи очень несущественны, если бы ты нормально всё объяснил, мы бы это разрулили, — не может удержаться от упрёка Хосок. — Я бы помог тебе понять, что отнюдь не в возрасте дело.

— Это ещё не всё, — качает головой мужчина, проводя своими грубыми пальцами по чужим костяшкам. — Как говорит Сокджин-хён, я живу по каким-то своим личным принципам, и, в общем, так оно и есть. Ещё одна причина, по которой я тебя отталкивал, — это то, что для меня существует огромная дистанция между студентом и преподавателем. Обычно я никого не подпускаю к себе близко, но потом я встретил тебя... И мне было сложно бороться с искушением, особенно в те моменты, когда граница 'преподаватель-ученик' почти не ощущалась...

Теперь в голове Хосока немного прояснилось — стало хотя бы понятно, почему Юнги-хёна бросало из крайности в крайности. Но это его не оправдывает, конечно нет.

— И понимаешь, для меня это действительно важно. Я надеялся, что свидание всё прояснит, даст мне понять, сможем ли мы двигаться дальше, но я только больше запутался, — горько добавляет Юнги-хён. — И я не думал, что это даст тебе ложную надежду.

Хосок чувствует, что они снова топчутся на одном месте, но в этот раз хотя бы не вырывают яму прямо под собой.

— Если честно, я вообще не рассчитывал предпринимать какие-либо шаги в сторону наших 'отношений'.

— То есть...

— Тот поцелуй в кладовке — чистая неожиданность, я не планировал намекать тебе на свои чувства когда-либо. Тогда всё произошло на эмоциях, твоё признание сорвало мне крышу, и я не удержался... В ином случае я бы продолжал молчать.

— Но поцелуй хотя бы тебе понравился? Ты что-нибудь почувствовал? — задаёт давно мучающий его вопрос Хосок.

— Да, он дал мне осознать, что я к тебе на самом деле испытываю. Но сейчас я... Ты мне всё ещё нравишься, очень нравишься, но я не уверен, те ли это чувства.

— Ты можешь снова проверить, — Хосок неожиданно хрипит, сглатывая; кажется, у него пересохло в горле.

Юнги-хёну не нужно повторять дважды — он расцепляет руки и ласково притягивает Хосока к себе за подбородок; их губы встречаются, и Хосок позволяет чужим пальцам больно впиваться в его бока. Сам он нежно обхватывает лицо Юнги-хёна ладонями.

Ладно, это хорошо, чёртовски хорошо. Ради таких поцелуев Хосок готов терпеть эти метания хоть по сто раз на дню. Даже двести, лишь бы чужой язык скользил по его, а ладони приятно щекотали рёбра.

Юнги-хён тяжело дышит, и Хосок вместе с ним; они целуются яростно, жадно, с привкусом виски, и это напоминает поцелуй Сокджина и Тэхёна на гонках, но Хосок поскорее с отвращением прогоняет эту картинку куда подальше, пытаясь сосредоточиться на их моменте. Они продолжают двигаться с этой странной скоростью (Хосок переползает на чужие колени, удобно устраиваясь в критической близости от чужого паха). Юнги-хён тем временем лихорадочно проводит ладонями по его бёдрам, по-хозяйски останавливаясь на талии. Хосок едва заметно рвано вздыхает, но мужчина чувствует это и улыбается сквозь поцелуй, который не убавил пыла. Насытиться воздухом они успевают лишь тогда, когда их губы случайно промазывают и попадают по подбородку или щеке. 

Хосок притягивает к себе Юнги-хёна за шею, потому что нужно ближе, ещё ближе, так, чтобы он слышал стук чужого сердца. Мужчина на это лишь скользит руками по его пояснице.

— Разве ты дашь этому просто так исчезнуть? — через пару минут, когда они немного успокаиваются, задаёт риторический вопрос Хосок, прижимаясь лбом к чужой щетинистой щёке и сбивчиво дыша куда-то в шею. Он зажмуривает глаза и совсем тихо зовёт: — Юнги-я?

— Я хочу, но я не могу, — мужчина тоже тяжело дышит, и Хосок чувствует, как чужая грудь ходит ходуном; он крепче обнимает Юнги-хёна за шею, а тот в свою очередь крепче прижимает за талию. — Я же объяснил...

— Давай забьём на все эти отношения, попытки, свидания... Если ты не можешь со мной встречаться, я не буду давить, — продолжает шептать Хосок, всё ещё держа глаза закрытыми. — Просто будем общаться, как общались раньше, конечно, ещё теснее, но теперь уже без ярлыков. Предлагаю попросту посмотреть, куда нас это приведёт. Если не получится, то ладно, мы сделали всё, что смогли. Может, со временем ты даже справишься со своими сомнениями.

— Хорошо, — немного подумав, соглашается Юнги-хён. — Давай попроб... Нет, давай сделаем это. Обычное общение, без намёка на отношения и без ярлыков.

Хосок не может сдержать улыбки, понимая, что им наконец удалось объясниться перед друг другом и прийти к конечному решению, которое устраивает обоих. Не это ли начало чего-то прекрасного?

— Ну, раз мы со всем разобрались...

Юнги-хён понимает всё правильно, целуя Хосока в ужасно распухшие губы.