Часть 28
Мигён
– Свадьба будет на улице или в помещении? – спросила мама у Чимина и Нари на следующее утро. Обеденный стол был весь завален свадебными журналами и календарями. Мама не могла успокоиться с того самого момента, как узнала, что Чимин собирается сделать Нари предложение. Как только он позвонил и сказал, что она согласна, мама тараторила без остановки. – О, а вы не думали о свадьбе в экзотическом месте? В Париже. О! На Бора-Боре! Осенью? Или весной? Весной свадьбы всегда такие красивые, а я просто обожаю персиковые цвета. Вы уже выбрали цвета?
Рассмеявшись, Нари прислонилась к столешнице и начала перелистывать журнал. Она была так непринужденно красива, с ее карамельной кожей и вьющимися медово-каштановыми волосами. Она всегда выглядела такой собранной. У нее была идеальная улыбка и потрясающего оттенка карие глаза, которыми она улыбалась чаще, чем губами. Я стояла на кухне рядом с холодильником, в нескольких шагах от места, где царила суматоха, и пила апельсиновый сок. Они не оборачивались и не видели, что я стою совсем рядом. Они были слишком заняты: ахали и охали, ели пончики в сахарной пудре и разглядывали кольцо на безымянном пальце Нари.
Я выпрямилась на стуле и отпила еще апельсинового сока. Папа вошел в кухню с книгой в руке, улыбнулся мне и подошел, протянув томик «В поисках Аляски» Джона Грина.
– Вчера студентка читала ее на паре, – тихо сказал он, засунув в рот пончик. – Должно быть, это хорошая книга, учитывая, как увлеченно она читала ее во время моей лекции.
Я улыбнулась и провела пальцами по обложке. Я с усмешкой повернулась.
Спасибо, пап.
– Не за что, дочка. – Он прислонился спиной к холодильнику и посмотрел на маму и только что обручившуюся пару. – Планируют свадьбу?
Я кивнула.
– А я так надеялся, что они сбегут. Следующие несколько месяцев у нас будет не мать жениха, а матьзилла.
Мы стояли чуть поодаль, наблюдая, как матьзилла задает все новые и новые вопросы. Честно говоря, мама уже очень давно так не радовалась. Нари постаралась ответить, сохраняя свойственное ей спокойствие и обаяние.
– Мы еще не успели что-то решить, Каиль. Но все-таки как это здорово.
Мама захлопала в ладоши и подпрыгнула.
– Да! Я ждала этого дня целую вечность. Это ведь мой единственный шанс организовать свадьбу одного из моих детей.
У меня внутри все сжалось.
– Мам, прекрати, – прошептал Чимин. – Не говори так.
– Я просто хочу сказать, что вряд ли твои сестры когда-нибудь выйдут замуж. Суа с головой ушла в этот свой феминизм, а Мигён… В общем, у меня не будет возможности организовать их свадьбы. – Мама повернулась к Нари и крепко сжала ее руку. – Но, по крайней мере, теперь у меня будет дочь, для которой я смогу это сделать. Словно у меня наконец-то появится обещанная дочь. Видит бог, я уже упустила несколько важных моментов с Суой, и теперь это необузданное дитя носится по всему миру. Сомневаюсь, что она когда-нибудь выйдет замуж. А знаешь, что говорят о Мигён? «Какой кошмар». «Ее матери не позавидуешь». Ее называют эксцентричной затворницей. И трудно в это не поверить. Она больна, и лучше ей не становится. Наверное, будет лучше, если она всегда будет сидеть дома. Ей безопаснее здесь.
Ох.
– Каиль, – прошипел папа из кухни. Все они вскинули головы и увидели, что мы с папой стоим совсем рядом. Они одновременно нахмурились, когда их взгляды встретились с моим.
Мама резко покраснела и растерялась.
– Мигён, ты же знаешь, что нужно стучать, когда заходишь в комнату, чтобы все знали, что ты здесь. Иначе получается, что ты подслушиваешь. А это некрасиво.
Некрасиво? А насколько красиво ведет себя моя мать?
Я постучала по столешнице четыре раза.
Я здесь. Я здесь. Я здесь. Я здесь.
Они продолжали хмуриться. Я стояла на месте.
Неловко переступив с ноги на ногу, я ушла к себе в комнату.
***
За окном моей спальни прыгала малиновка, напоминая о свободе, которой мне так не хватало. Я сидела и перечитывала свой список дел, пока не поняла, что могу рассказать его наизусть. Закрыв свой дневник, я положила его на подоконник. Мамины слова эхом отдавались у меня в голове.
Мне нужно уйти. Я уйду.
Мне следовало собрать вещи много лет назад. Я давным-давно должна была уйти из дома. Я должна была отправиться на поиски приключений, найти свою любовь и обвенчаться в большой церкви. На церемонии хор исполнял бы гимны, а священник отпускал плохие шутки. Я должна была стать знаменитой, как мой брат, или, по крайней мере, представлять из себя что-то большее, чем я была сейчас, – ничем.
Я встала и принесла из кладовки чемодан. Я раскрыла его на полу и начала собирать вещи. Я уложила в него одежду. Поверх одежды я уложила любимые книги. На них я положила еще несколько любимых книг. На любимые книги я положила список дел.
Я уйду. Я буду жить.
Мое сердце бешено заколотилось, и я попыталась сохранить ясность мысли.
Не думай, просто собирайся и уходи. Первый шаг сделать труднее всего, но он самый важный. Миссис Пэк была права. Я должна начать жить сейчас или не буду жить никогда. Я должна жить, чтобы мама снова мной гордилась. Я должна жить ради Чонгука.
Когда первые слезы упали на обложки «Голодных игр», я сделала все возможное, чтобы остановить водопад. Мой разум изо всех сил убеждал меня остаться, напоминая об ужасах, подстерегающих за этими стенами, о тишине, которой меня прокляли столько лет назад.
«Тише…
Тише…»
Я покачала головой и продолжила собирать вещи.
Будь сильной. Будь сильной, Мигён.
Когда моя дверь со скрипом открылась, я испуганно подскочила. Но за дверью стоял папа. Он бросил взгляд на чемодан и подошел к моему окну, выходящему на улицу.
– Иди сюда, Мигён, – сказал он.
Я встала и подошла к нему. Он несколько секунд помолчал, прежде чем заговорить снова.
– Знаешь, Эмили Дикинсон (поэтесса, известная своим необычным для своей эпохи стилем и затворническим образом жизни.) не нравилось знакомиться с новыми людьми. – Разумеется, он все знал про жизнь Эмили Дикинсон. – Она всего несколько раз покидала дом своего отца, а через некоторое время и вовсе перестала выходить на улицу. Она всегда одевалась в белое и мало разговаривала.
Я смотрела, как дети играют на улице в мяч, катаются на велосипедах, живут жизнями гораздо более насыщенными, чем я. Я украдкой, чтобы он не видел, смахнула с глаз еще одну слезу.
Он увидел ее и улыбнулся. Он всегда видел мои слезы и улыбался – но это была грустная кривая ухмылка.
– Она была не такой, как все, но это не делало ее уродкой. И люди тоже считали ее эксцентричной затворницей. Эйнштейна люди и вовсе считали умственно отсталым.
Я улыбнулась, но он все равно как-то смог увидеть мою печаль.
– Мигён, ты достаточно хороша.
Как это типично для моего отца.
– Я вижу, что тебе не все равно. Тебе не все равно, что думают о тебе другие, что думает о тебе твоя мать, что думаю о тебе я. Но, честно говоря, это пустая трата времени. Может быть, мы с твоей матерью и старше, но это совсем не делает нас умнее. Мы тоже все еще развиваемся. Неважно, кем тебя считают другие – затворницей, эксцентричной, – ни одно из этих слов не имеет значения. Важно то, кем ты сама себя считаешь, когда находишься в компании сама с собой. – Он снова улыбнулся мне. – Если когда-нибудь ты решишь выйти на улицу и исследовать мир, то непременно сделай это. Но не для того, чтобы сделать счастливой маму или меня. Мне кажется, что тогда ты упустишь собственное счастье. Уходи, когда будешь готова, а не когда на тебя давят. Хорошо?
Я кивнула.
«Хорошо, пап».
Он поцеловал меня в лоб.
– Земля вертится, потому что твое сердце бьется. – Он повернулся, чтобы выйти из моей комнаты, но прежде чем уйти, прочистил горло и провел рукой по своей бороде. – О, и в столовой тебя ждет сюрприз.
Я спустилась в столовую, где за столом сидела пожилая женщина с двумя сандвичами с индейкой и двумя чашками чая.
– Итак, – сказала она, поднимая свою чашку. – Оказывается, не такая уж и хорошая у меня память. – Она встала из-за стола и, слегка прихрамывая, подошла ко мне. На лице у нее было несколько небольших синяков. Но все же она была такой же расфуфыренной, как и всегда. С легкой улыбкой на губах она толкнула меня в плечо. – Но ведь могло быть и хуже, – шутливо заметила она. – Я могла стать немой.
Хихикнув, я толкнула ее в ответ.
Я никогда в жизни никого так крепко не обнимала.
– Простите, я не помешал? – сказал Чонгук. Он вошел в столовую и увидел, как мы с миссис Пэк стискиваем друг друга в объятьях.
– Нет-нет. Мальчикам, которые поют старушкам в больничной палате, мы всегда рады.
Чонгук одарил ее своей кривой улыбкой.
– Вы меня слышали?
– Боже мой, да тебя вся больница слышала. Каждый вечер после того, как ты уходил, медсестры с ума сходили от твоего голоса – и твоей щетины. Этого мне не понять. Бриться – это нормально, знаешь ли. Тебе подарить бритву?
Я подошла к Чонгуку и потерла его колючий подбородок. А мне нравится. У него мускулистые руки, как будто он все эти годы провел в тренажерном зале. Он выглядел таким взрослым, таким мужественным.
Миссис Пэк застонала.
– Ну, конечно, тебе нравится, но твое мнение предвзято, поэтому это не имеет значения. Так, ладно, иди сюда, Чонгук. – Она порылась в сумочке и вытащила связку ключей.
– От чего они? – спросил он.
– Это тебе в знак благодарности за то, что присматривал за мной. Чимин сказал, что вы, ребята, останетесь здесь на выходные и упомянул, какая у вас нагрузка. Так что я подумала, что вы могли бы поехать на выходные ко мне в коттедж. Устройте мужской день или чем вы там обычно занимаетесь.
– Ух ты! Это очень круто. Спасибо, миссис Пэк.
В дверь постучали, и папа пошел открывать. На пороге стояла женщина с доброй улыбкой. Увидев ее, миссис Пэк закатила глаза.
– Только не это, снова ты.
– Привет, я Кэ́йли, новая сиделка миссис Пэк. Трудновато за ней угнаться, она такая шустрая…
– Да когда же ты от меня отвяжешься, сталкер? – пробормотала миссис Пэк.
Я хихикнула.
Удачи, Кэйли.
С ней она точно не соскучится.
Они зашагали обратно к дому миссис Пэк. Чонгук забряцал ключами.
– Нам не обязательно ехать туда в эти выходные. Я провел с тобой мало времени и хочу насладиться каждым мгновением.
Я покачала головой. У нас впереди будет еще много мгновений. Ребята заслужили возможность отвлечься и устроить себе мужские выходные. После недолгих уговоров Чонгук согласился поехать. Он пообещал, что вернется в воскресенье днем и проведет со мной последний день выходных.
Затем он пообещал провести со мной еще много дней в будущем.