Враг, который перешёл черту
Мой тгк🤍🎀: https://t.me/fluffkitt
Тгк рекомендации🤍🎀: https://t.me/fluffkittrec
_____
Хана открыла глаза — и сразу же пожалела об этом.
Боль накрыла мгновенно, плотным, тяжёлым слоем, будто кто-то аккуратно, но безжалостно положил ей на голову бетонную плиту. Виски пульсировали, отдаваясь в затылок, в шею, в плечи. Каждое сердцебиение отзывалось глухим ударом внутри черепа. Казалось, ещё немного — и голова просто не выдержит.
Она зажмурилась обратно, тихо застонала и уткнулась лицом в подушку.
— Бляяяяять... — сорвалось с губ хрипло, почти шёпотом.
Во рту было сухо, будто она всю ночь провела в пустыне. Язык тяжёлый, горло першит, губы стянуты. Хотелось воды. Очень. Но даже мысль о том, чтобы подняться, казалась непосильной задачей.
Тело ощущалось странным, чужим. Будто каждую мышцу залили свинцом. Как будто оно не принадлежало ей полностью. Руки лежали не так, ноги ощущались слишком тяжёлыми, а спина — напряжённой, будто она спала в непривычной позе.
«Ладно, — подумала Хана, — соберись. Просто похмелье. Не в первый раз».
Она медленно вдохнула через нос, выдохнула через рот. Потом ещё раз. Обычно это помогало. Обычно.
Хана снова открыла глаза.
Сначала мир был мутным. Размытым. Свет резал глаза, формы плыли, будто она смотрела сквозь воду. Она моргнула. Потом ещё. И ещё раз, пока картинка не начала собираться воедино.
Потолок.
Белый. Ровный. Слишком аккуратный.
Она уставилась на него, не двигаясь. Секунда. Две. Три.
Что-то было не так.
Хана знала свой потолок. До трещинки, до пятнышка, до того, как свет падает утром. Этот — был другим. Чистым. Чужим. С встроенными светильниками, которых у неё никогда не было.
В груди неприятно кольнуло.
— Стоп... — прошептала она.
Мысль оформилась не сразу. Сначала пришло ощущение — липкое, тревожное, будто кто-то медленно тянул за внутренности. Потом — осознание.
Это не её потолок.
Хана резко села в кровати.
Мир качнулся. В глазах потемнело, боль в голове вспыхнула с новой силой, но она удержалась, вцепившись пальцами в простыню. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось.
— Нет. Нет-нет-нет... — вырвалось у неё, пока взгляд метался по комнате.
Комната была большой. Просторной. Светлой. Сдержанной до стерильности. Никакого беспорядка, никаких разбросанных вещей, никакой жизни в привычном понимании. Всё стояло на своих местах, будто здесь никто не живёт, а просто иногда спит.
Кровать — широкая, с мягким изголовьем. Постельное бельё нейтральных оттенков: бежевый, молочный, тёплый серый. По обе стороны — одинаковые тумбы, симметрия почти идеальная. На них — лаконичные лампы без абажуров.
У окна — плотные шторы, сквозь которые пробивался утренний свет. Шкафы встроены в стены, без ручек, без намёка на личные вещи. Воздух пах чистотой. Не домом. Не кофе. Не духами.
Чужое место.
— Что за херня... — прошептала Хана, проводя ладонью по лицу.
Внутри начало нарастать беспокойство. Тонкое, но настойчивое. Она попыталась вспомнить вчерашний вечер.
Бар. Алкоголь. Смех. Лица.
Дальше — провал.
Пусто.
Она не помнила, как ушла. Не помнила дороги. Не помнила, как оказалась здесь. Ни одного цельного кадра.
— Просто заебись, — нервно хмыкнула она.
Взгляд упал на тумбочку.
Телефон.
Она схватила его почти с облегчением, будто он был якорем, удерживающим её в реальности. Экран загорелся.
06:15.
— Вот это я молодец, — пробормотала Хана. — Ранняя пташка, мать её.
В такое время она обычно только переворачивалась на другой бок или проклинала будильник. А сейчас — неизвестное место, чужая комната и дыра в памяти.
Хана отложила телефон и снова огляделась. Дверь напротив кровати. Скорее всего — ванная. Логично. Всё здесь было логичным до противного.
Она спустила ноги с кровати, и одеяло соскользнуло вниз.
Хана замерла.
Голые ноги. Колени. Бёдра.
И край белой футболки, явно слишком большой для неё.
— Та-а-а-ак... — протянула она, сглатывая. — Это уже не смешно.
Футболка была мягкой, плотной. Мужской. Она чувствовала это кожей. Такой у неё не было. Никогда.
Внутри всё неприятно сжалось.
Хана осторожно встала, ощущая прохладный пол под ступнями, и направилась к двери. Каждое движение отдавалось в голове лёгким гулом. Она взялась за ручку, задержалась на секунду, собираясь с мыслями, и аккуратно приоткрыла дверь.
Ванная.
Она выдохнула. Глубоко. Почти с облегчением.
Просторная, светлая, в том же минималистичном стиле. Большое зеркало с мягкой подсветкой, длинная раковина, аккуратно сложенные полотенца. Душевая за стеклом, ванна у окна. Всё выглядело слишком... правильно.
Хана подошла к зеркалу и сразу начала осматривать себя.
Шея. Ключицы. Плечи. Руки.
Кожа чистая. Никаких следов. Ни синяков, ни царапин, ни засосов. Она чуть расслабилась, но тревога не исчезла полностью.
Она уже собиралась отвернуться, когда, повернувшись спиной к зеркалу, заметила отражение красной надписи на футболке.
ENEMIES TO LOVERS.
Яркой. Наглой. Намеренной.
Сердце неприятно ёкнуло.
— Так... — прошептала она. — Это ещё что за приколы?
Хана резко развернулась, вглядываясь в отражение.
— Твою мать... — выдохнула она. — Где я вообще?
И в этот самый момент, без предупреждения, без логики, внутри начали всплывать обрывки вчерашнего вечера.
Flashback
Смех в баре стоял такой, что, казалось, он лип к коже. Громкий, тёплый, слегка пьяный — именно тот смех, который бывает только поздним вечером, когда бутылки уже пустеют, а люди перестают притворяться кем-то другим. Разговоры лились рекой, перебивая друг друга, кто-то что-то доказывал, кто-то смеялся просто потому, что смеяться было легко и приятно.
Хана поначалу сидела напряжённая. Слишком прямо, слишком собранно, с этим привычным внутренним щитом, который включался автоматически каждый раз, когда рядом оказывался Чонгук. Она отвечала коротко, больше фыркала, чем смеялась, закатывала глаза, отмахивалась от его комментариев. Её раздражало буквально всё — его голос, его ухмылка, то, как он развалился на стуле, будто весь мир ему должен.
Но после первой бутылки соджу стало чуть теплее внутри. После второй — всё происходящее начало казаться не таким уж и раздражающим. Где-то между очередным тостом и громким смехом Джису Хана вдруг поймала себя на том, что смеётся... искренне. Не из вежливости. Не из привычки. А потому что очередная шутка Чонгука, к её собственному ужасу, показалась ей неимоверно смешной.
Тело расслабилось незаметно. Плечи больше не были напряжены, спина перестала держать идеальную осанку, движения стали медленнее, ленивее. Алкоголь сделал своё дело, а вместе с ним пришло странное чувство лёгкости, будто кто-то выкрутил громкость всех тревожных мыслей на минимум.
Рядом с ней с одной стороны сидела повеселевшая Джихён, уже не скрывающая улыбки и иногда наклоняющаяся ближе, чтобы что-то шепнуть Хане на ухо. С другой стороны что-то громко и эмоционально рассказывал Джису, размахивая руками и смеясь над собственными словами раньше всех остальных. Хана не особо понимала, о чём именно он говорит, теряя нить разговора на середине предложения, но это её совершенно не волновало. Она просто смеялась. Потому что было смешно. Потому что было хорошо.
В какой-то момент Хана почувствовала, как организм настойчиво напоминает о себе. В туалет хотелось всё сильнее, и это ощущение уже невозможно было игнорировать. Не говоря ни слова, она поднялась со своего места, слегка покачнувшись, и направилась в сторону уборной, стараясь не привлекать лишнего внимания.
В уборной было неожиданно тихо. Шум бара остался за дверью, превратившись в глухой фон. Хана закрылась в кабинке, а потом долго стояла перед зеркалом, опираясь ладонями о раковину. Отражение смотрело на неё чуть мутным взглядом, щёки были розовыми, глаза блестели.
— Ну и вид у тебя, — пробормотала она сама себе и хихикнула.
Она включила холодную воду и несколько раз обмокнула лицо, позволяя каплям стекать по коже. Холод немного привёл её в чувство. Хана снова посмотрела на себя, наклонилась ближе к зеркалу, скривила рожицу, а потом рассмеялась уже вслух — тихо, по-девичьи.
— Всё нормально, — сказала она своему отражению. — Абсолютно нормально.
Она задержалась в уборной дольше, чем планировала. Пару раз глубоко вдохнула, выдохнула, снова посмотрела на себя, покачала головой и, наконец, решила, что пора возвращаться.
Когда Хана вышла из уборной и направилась обратно к столику, первое, что бросилось ей в глаза, — пустота. Стол, за которым ещё недавно сидела вся компания, теперь был почти полностью свободен. Ни Джихён, ни Джису, ни остальных.
За столом остался только Чонгук.
Он сидел, опираясь локтём о стол, и спокойно смотрел в её сторону, будто ждал. Хана, слегка пошатываясь, подошла ближе, прищурилась, будто проверяя, не мерещится ли ей.
— А где все? — с заминками спросила она, пытаясь сфокусировать взгляд.
Чонгук медленно поднялся. За весь вечер он выпил максимум две-три стопки, поэтому выглядел самым трезвым из всех. Его голос звучал спокойно, без привычной издёвки.
— Все разъехались. Я видел, как ты ушла, поэтому решил дождаться и проводить тебя.
Хана хмыкнула и, пошатываясь, подошла к столику, чтобы забрать свою сумку. Она усмехнулась, чуть склонив голову.
— Хах. Вы только посмотрите на него. Какой заботливый, — протянула она. — Сама доберусь.
Чонгук спокойно встал из-за стола и медленно подошёл к ней, сокращая расстояние.
— Давай я подвезу тебя.
— Не надо, я сам... — начала Хана, но договорить не успела.
Ноги внезапно подкосились. Мир качнулся, и в следующую секунду она уже летела бы навстречу холодной плитке пола, если бы не крепкие руки Чонгука.
Она даже не сразу поняла, что падает.
Всё произошло слишком резко: пол под ногами будто ушёл в сторону, мир зашатался, и в голове мелькнула совершенно нелепая мысль — «ну вот, красиво, прямо лицом».
А потом — руки.
Крепкие, уверенные, поймавшие её за плечи раньше, чем страх успел оформиться во что-то осознанное. Его пальцы сомкнулись на ткани её одежды, не сжимая слишком сильно, но и не позволяя ей выскользнуть. Хана почувствовала это сразу — не боль, не резкость, а наоборот... аккуратность. Как будто он инстинктивно знал, с какой силой можно, а с какой — нельзя.
Её тело дёрнулось вперёд, и по инерции она почти врезалась в него, остановленная буквально в нескольких сантиметрах от пола. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, а дыхание сбилось, застряв где-то между вдохом и выдохом.
Он держал её слишком близко.
Настолько, что она чувствовала тепло его тела, ощущала, как под его ладонями поднимаются и опускаются её плечи от сбившегося дыхания. Слишком близко для человека, которого она всю жизнь называла врагом. Слишком правильно для человека, который должен был бесить.
Хана подняла голову — медленно, будто боялась спугнуть этот момент — и встретилась с его взглядом.
Он смотрел на неё иначе.
Не с привычной ухмылкой. Не с насмешкой. В его глазах было что-то совершенно неуместное — чистая, неподдельная тревога. Зрачки расширены, брови слегка сведены, губы приоткрыты, будто он собирался что-то сказать, но забыл слова.
На секунду ей показалось, что весь бар исчез. Не было шума, не было людей, не было вчерашних обид и детских ссор. Были только его руки на её плечах и странное, тягучее ощущение в груди, от которого перехватывало горло.
Его пальцы едва заметно дрогнули, словно он только сейчас осознал, как именно держит её. Но он не отпустил. И это было самым странным.
Почему-то именно в этот момент Хана почувствовала себя... в безопасности. Абсурдно, нелогично, неправильно — но её тело отреагировало раньше разума. Оно перестало сопротивляться. Перестало дёргаться.
Она не понимала, откуда взялся этот ком в горле. Почему стало так тихо внутри. Почему мысль «это же Чонгук» больше не звучала как предупреждение, а как растерянный вопрос.
Он всё ещё держал её. Слишком бережно. Слишком внимательно.
И именно это пугало сильнее всего.
Чонгук заговорил первым:
— Будешь ещё спорить?
Хана только отрицательно покачала головой.
— Умница, — тихо сказал он.
Он аккуратно взял её сумку из рук, перекинул её руку себе на плечо, но ноги Ханы будто не слушались. Близость с ним смущала сильнее, чем алкоголь.
Чонгук тяжело вздохнул.
— Тааак... понятно. Держись крепче.
— О чём ты го... — начала она, но снова не успела договорить.
Он слишком легко, будто Хана ничего не весила, закинул её себе на плечо.
— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — возмутилась она. — ПОСТАВЬ МЕНЯ НА ЗЕМЛЮ!
— Ты идти не можешь, — спокойно ответил он. — А я уже домой хочу. Мне завтра рано вставать.
Хана попыталась вырваться, но силы были не на её стороне. В какой-то момент Чонгук не сдержался и не сильно, но уверенно шлёпнул её по ягодицам.
— Успокойся, женщина. Я тебя к тебе же домой отвезу.
Хана покрылась румянцем, но затихла.
Он усадил её на переднее сиденье своей машины, обошёл авто и сел за руль.
— Говори адрес.
— Ага, чтобы ты потом следил за мной у моего дома? — пробормотала она, скрестив руки на груди.
— Хана, не будь ребёнком. Говори адрес.
— Не скажу, — упрямо ответила она, надув губы и отвернувшись к окну.
Чонгук усмехнулся.
— Ты серьёзно сейчас?
Хана только сильнее сжала руки и отвернулась.
— Хорошо, — спокойно сказал он. — Тогда поехали ко мне.
END FLASHBACK
Хана сползла по холодной плитке вниз и села прямо на пол ванной, прижав спину к тумбе. Воздух показался слишком плотным, будто давил на грудь. Она зажмурилась и шёпотом, но с таким отчаянием, словно хотела прокричать на весь дом, выдохнула:
— Твою мать...
Ладони сами зарылись в волосы, пальцы сжались у корней, будто это могло помочь удержать мысли, которые хаотично метались в голове. Сердце билось неровно, скачками, а в висках пульсировала боль, напоминая о вчерашнем алкоголе и о том, что ночь явно прошла не так, как должна была.
— Так... спокойно. Надо успокоиться, — пробормотала она себе под нос, словно разговаривала с ребёнком.
Она опустила голову между колен и застонала, уже не скрывая раздражения:
— Боже... он же теперь нашёл новый повод издеваться надо мной.
Образ Чонгука всплыл в голове слишком чётко: ухмылка, прищур, этот его вечный тон, будто он всегда знает больше. Её передёрнуло. Хана резко выпрямилась, будто отогнала навязчивую мысль.
— Нет. Стоп. Хватит.
Она глубоко вдохнула, затем выдохнула, ещё раз.
— Всё. Пора давать дёру из этого дома, — решительно сказала она вслух.
Хана поднялась на ноги, быстро пригладила волосы ладонями и направилась к двери. Сердце снова ускорилось, но теперь это было не от паники — скорее от решимости. Она взялась за ручку, распахнула дверь... и тут же врезалась в кого-то.
— Чёрт!
Она отступила на шаг назад и резко подняла голову.
Перед ней стоял Чонгук.
Собранный. Спокойный. Уже одетый. На нём была тёмная куртка поверх светлой футболки, простая, но сидящая на нём слишком... правильно. Джинсы, ремень, всё аккуратно, будто он собирался не просто выйти из дома, а выйти в мир. Будто это утро — обычное для него.
Хана застыла.
Она смотрела ему в лицо и не сразу поняла, что именно её смутило. Не ухмылка. Не издёвка. Их не было. Его взгляд был прямым, внимательным, и... чёрт возьми, спокойным. В нём не читалось привычного превосходства или насмешки.
На мгновение ей даже показалось, что там есть... забота.
Мысль ударила резко, как пощёчина.
Девочка, очнись, — мысленно одёрнула она себя. — Перед тобой стоит ЧОНГУК. Враг твоего детства. Какая, к чёрту, забота?
Хана моргнула, будто стряхивая наваждение, и тут же приняла привычную для них позицию — оборона через нападение. Подбородок взлетел вверх, плечи напряглись.
— Ты что тут делаешь? — резко спросила она.
Чонгук слегка приподнял бровь, словно искренне удивился вопросу.
— Ну вообще-то, — спокойно ответил он, — я тут живу.
— Нет, — Хана прищурилась, — что ты делаешь в этой комнате? А если бы я была голой?!
Он на секунду задержал на ней взгляд, будто оценивая, стоит ли продолжать разговор в таком ключе. Затем что-то в нём щёлкнуло — выражение лица изменилось, вернулась та самая привычная маска.
— Плакса Пак, — протянул он с ленивой усмешкой. — Было бы на что там смотреть. Я пока тебя переодевал, всё уже увидел. Ничего впечатляющего.
Внутри Ханы что-то вспыхнуло.
Щёки залило жаром — не от смущения. От злости.
— Чтооо?! — взорвалась она. — Ты меня переодевал?!
— А что мне нужно было сделать? — невозмутимо ответил он. — Мы пока доехали, ты уснула. Вся в слюнях была, одежда воняла всем подряд. Я, между прочим, позаботился.
Он махнул рукой в сторону кровати.
— И постирал её тебе.
Хана проследила взглядом за его жестом. На покрывале аккуратной стопкой лежала её вчерашняя одежда. Чистая. Сложенная. Это почему-то выбило её из колеи сильнее, чем его слова.
Она прошла мимо него, нарочито громко фыркнув.
— Ну вы посмотрите на неё, — усмехнулся Чонгук. — Спасибо говорить не учили?
— Спасибо, — сквозь зубы процедила Хана.
Он сложил руки на груди и, ухмыльнувшись, облокотился о косяк двери в ванную.
— За что?
Хана резко остановилась и вскинула бровь.
— В смысле, за что?
— За что спасибо? — спокойно продолжил он. — Я привёз тебя к себе. Переодел в свежую футболку. Выделил одну из своих комнат. Постирал твои вещи. Так за что именно ты меня благодаришь?
Она замерла, на секунду действительно задумавшись.
— За... всё? — неуверенно ответила она.
— Ну нет, — протянул Чонгук. — Так дело не пойдёт. Давай за каждое — отдельное спасибо.
Хана тяжело вздохнула. Подняв с кровати свою одежду, она повернулась к нему.
— Тебе обязательно быть таким придурком, Чон?
Он усмехнулся, чуть наклонив голову.
— Ничего не могу с собой поделать. Уж больно мне нравится твоя мордашка в такие моменты.
Хана шагнула в ванную и, повернувшись к нему в последний раз, бросила:
— Как мило. Меня сейчас стошнит.
И захлопнула дверь прямо перед его лицом.
— Придурок... — прошептала она, зажмуриваясь. — Чтоб тебя...
Голова всё ещё гудела, будто кто-то методично бил по вискам изнутри. Алкоголь уходил медленно, оставляя после себя тяжёлую, вязкую усталость и странное ощущение нереальности происходящего. Всё тело казалось чужим, движения — слегка запаздывающими, а мысли путались, как провода в старом ящике.
Хана подняла руки и зарылась пальцами в волосы, с силой сжимая их у корней, будто надеялась так вытащить из головы лишние мысли.
Она снова посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза всё ещё были чуть припухшими, кожа — бледной, но, к счастью, без каких-либо следов вчерашнего вечера. Ни синяков, ни царапин. Это немного успокоило.
Переодевшись обратно в одежду, в которой была вчера, Хана машинально взяла в руки белую футболку. Повернула её спиной к себе — и тут же увидела красную надпись.
Она нахмурилась, перечитывая слова, будто надеялась, что они исчезнут.
— Ага, — фыркнула она. — Не бывать этому, придурок Чон. Понятно тебе?
Футболка была небрежно брошена в корзину с грязным бельем. Хана решительно развернулась, распахнула дверь ванной и вышла в комнату.
...И тут же выдохнула с облегчением.
Чонгука не было.
Комната снова показалась чужой. Слишком аккуратной. Слишком спокойной. Она быстро застелила постель — скорее из нервного желания что-то сделать, чем из вежливости — и направилась к выходу. Чем быстрее она окажется за пределами этого дома, тем лучше.
Когда Хана спускалась по лестнице со второго этажа, сердце билось чуть быстрее обычного. Не от страха — от странного, необъяснимого напряжения. Дом был тихим. Слишком тихим.
И когда она наконец ступила на первый этаж и подняла взгляд, рот сам собой приоткрылся от удивления.
Дом Чонгука был... нифига себе каким.
Гостиная была просторной, с высоким потолком и мягким рассеянным светом. Огромные окна от пола до потолка пропускали утренний свет, наполняя помещение спокойной, тёплой атмосферой. Серый диван выглядел так, будто на нем никогда не сидели «наспех», а только медленно опускались с чашкой кофе в руках. Минимализм, но не холодный — продуманный, уютный. Ни одной лишней детали.
Хана невольно замерла, оглядываясь.
— Ничего себе... — тихо пробормотала она.
И тут её взгляд скользнул дальше — в сторону кухни.
Кухня была продолжением гостиной: тёплое дерево, чёрные акценты. Всё выглядело дорого, но без показной роскоши. И именно за столом, спиной к окну, сидел он.
Чон.
Он пил кофе.
Спокойно. Медленно. В домашней обстановке он выглядел... иначе. Не так, как в её воспоминаниях. Не так, как в баре. Не так, как в детстве.
— О, — протянул он, заметив её. — Уже тут. Завтракать будешь? Может, кофе?
Хана резко выпрямилась.
— Спасибо, — отрезала она. — Откажусь.
Слишком резко. Она сама это поняла, но отступать не собиралась.
Чонгук поднялся со стула и сделал шаг к ней.
— Чего ты сразу грубишь? — спокойно спросил он. — Я же нормально спросил.
Хана скрестила руки на груди.
— Я не грублю. Как мне кажется, это нормальный тон для разговора с тобой.
Он тяжело вздохнул, проведя рукой по затылку.
— Хана, давай поговорим.
— О чём нам говорить, Чон? — вспыхнула она. — О том, как ты издевался надо мной всё детство? О том, как я, будучи маленькой девочкой, думала, что обзавелась другом, а в итоге получила врага? Я ненавижу тебя, Чон Чонгук. Ненавижу это твоё это «Плакса Пак». Терпеть не могу твою физиономию. Что я сделала тебе такого, что ты—
Она не договорила.
Её губы внезапно накрыли другие.
Тёплые. Мягкие. Уверенные.
Чонгук оказался слишком близко. Слишком быстро. Его движение было резким и неожиданным — он просто шагнул вперёд и впился в её губы поцелуем, не давая ни секунды на реакцию.
Хана вздрогнула, ошарашенная. Она подняла руки и несколько раз ударила его в грудь, пытаясь оттолкнуть, но...
Чёрт возьми.
Какие у него были губы.
По телу прошла волна мурашек. Поцелуй был не грубым. Не резким. Он был... правильным. Мягким, но настойчивым. Без давления, без злости. Как будто он знал, что делает.
Хана не поняла, в какой момент её руки перестали толкать его и легли ему на плечи, слегка сжимая ткань куртки. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди.
Чонгук, почувствовав её ответ, ухватился за талию и притянул ближе. Её грудь прижалась к его груди, тепло его тела ощущалось слишком отчётливо. Его губы продолжали целовать её медленно, глубоко, будто он не спешил. Будто хотел запомнить этот момент.
Это было неправильно.
Но слишком приятно.
Когда воздуха перестало хватать, они одновременно отстранились. Чонгук прижался лбом к её лбу. Оба тяжело дышали.
Хана моргнула, пытаясь прийти в себя.
— Что... — хрипло выдохнула она. — Что это было?
Чонгук смотрел прямо ей в глаза. Его лицо менялось: он хмурился, будто что-то обдумывал, потом удивлялся самому себе, потом снова становился собранным.
И в какой-то момент на его губах появилась та самая ухмылка.
— Нужно же мне было хоть как-то тебя заткнуть, Плакса Пак.
Слова дошли до Ханы не сразу. Не сразу сложились в смысл, не сразу ударили по нервам. Они будто эхом прокатились где-то внутри, отозвались глухо, с запозданием, как если бы мозг отчаянно пытался их не принимать.
«Ты дура, Пак Хана».
Мысль мелькнула резко, больно, почти физически. В груди что-то сжалось, в горле встал ком, а в висках застучало так громко, что стало трудно дышать. Она даже не успела подумать — тело среагировало быстрее разума.
Пощёчина получилась громкой. Сильной. Такой, в которую Хана вложила всё: злость, обиду, детскую боль, годы накопленной ненависти и это проклятое чувство слабости, которое он только что в ней вызвал. Ладонь обожгло, но ей было всё равно.
— Пошёл ты, Чон Чонгук, — выдохнула она, почти срывая голос.
В глазах застыла влага, но она упрямо не давала слезам пролиться. Не сейчас. Не при нём.
Чонгук медленно повернул голову обратно, словно не до конца веря в произошедшее. Пальцами провёл по щеке, коротко втянул воздух, но вместо злости или резкости на его лице появилась знакомая, раздражающе спокойная ухмылка.
— Тебя провести? — спросил он ровно, будто ничего не произошло. — Или выход сама найдёшь?
Хане стало только хуже от этого тона. От этой показной лёгкости, от того, как он будто снова надел свою привычную маску — ту самую, за которой всегда прятался.
— Спасибо, — почти прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Сама найду.
Она не стала больше на него смотреть. Резко развернулась, схватила свои вещи и, не оглядываясь, вышла из дома. Дверь закрылась за её спиной слишком громко — или это ей так показалось.
На улице было прохладно, но Хана этого почти не чувствовала. Воздух резал лёгкие, а внутри всё тряслось. Она сделала несколько шагов, потом ещё, и только когда оказалась чуть дальше от дома, наконец позволила себе остановиться.
Слёзы хлынули сами. Без разрешения. Без предупреждения.
Она расплакалась впервые из-за него.
Осознание этого ударило сильнее всего. Хана закрыла лицо руками, плечи задрожали, дыхание сбилось. Она злилась на себя не меньше, чем на него. За слабость. За растерянность. За то, что позволила ему снова залезть под кожу.
— Возьми себя в руки, Хана, — прошептала она сама себе, стараясь взять дыхание под контроль. — Возьми себя в руки.
Машины с ней не было. Она вспомнила об этом с раздражением, почти истеричным смешком. Зефирка осталась на парковке у её кафе.
Отойдя от его дома как можно дальше, она достала телефон и вызвала такси. Ожидание длилось мучительно долго, хотя на деле прошло не больше десяти минут. За это время она успела вытереть слёзы, глубоко вдохнуть несколько раз и собрать себя по кусочкам.
Сев в машину, Хана уставилась в окно, не видя ничего конкретного. Пальцы автоматически набрали сообщение.
«Сегодня меня не будет, ты за главного».
Она отправила его Джису и тут же заблокировала экран. Ей нужно было время. Нужно было разобраться, что именно произошло и почему это так сильно её задело. Почему один поцелуй выбил почву из-под ног сильнее, чем годы насмешек.
А в доме Чонгук остался один.
Тишина накрыла его слишком резко. Она давила, звенела в ушах, и он вдруг почувствовал, как сильно устал. Чонгук медленно провёл руками по лицу, потом зарылся пальцами в волосы и тяжело выдохнул.
— Придурок... — пробормотал он, глядя в пустоту. — Какой же ты придурок.
Он прошёлся по комнате, сделал пару бессмысленных шагов туда-сюда, будто не знал, куда себя деть. Перед глазами всё ещё стояло её лицо: злое, обиженное, с дрожащими губами и глазами, полными слёз, которые она так отчаянно пыталась скрыть.
— У тебя был шанс, — говорил он уже громче, словно обращаясь к самому себе. — Такой шанс... а ты всё испортил.
Он злился на себя. Жалел. До боли. Не из-за пощёчины — она была заслуженной. Он жалел о словах. О том, что снова выбрал защитную реакцию, снова спрятался за привычной колкостью, потому что испугался.
Испугался того, что почувствовал.
Но вместе с этим где-то глубоко внутри жило другое чувство. Запретное. Стыдное. Чёрт возьми, он был счастлив. Потому что, как бы всё ни закончилось, он сделал то, о чём тайно мечтал с тринадцати лет.
Он её поцеловал.
Эта мысль всплыла отчётливо, почти болезненно приятно. Чонгук снова провёл рукой по волосам и усмехнулся — уже без насмешки, устало и криво.
— Что с тобой не так, Чонгук... — тихо сказал он.
Ответа, конечно, не было.