𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Скорее, скорее, скорее же ты! Увалень! Такой день чудесный, а ты как всегда! — тётушка Сюзи остаётся верной себе, как и в их первую встречу: суетлива до невозможно уютного, всё так же легка на крепкое словце и по-прежнему может быть громкой. Ровно настолько, что Чонгук, вздрогнув во сне, открывает глаза от столь громких звуков за дверью и слегка морщится тяжести на собственном теле. Причина раскрывается сразу же: повернув голову с шумным сонным сопением, молодой человек вновь отмечает, что некий граф Ким этой ночью вновь навалился на некую любовь всей своей жизни всем телом, да ещё и в охапку сгрёб — видать, чтоб не сбежал.
Чонгук, который в этойсамой кровати все ночи проводит уже целых шесть лет, совсем как и подле конкретного графа, сбегать не планирует точно. Однако вот выбраться из горячих объятий с целью узнать, что за шум в коридоре, который обычно пустует, хочется очень: осторожно убрав тяжёлую руку Тэхёна с собственной талии, он смотрит в окно — солнце едва-едва встало, и причина столь буйного утра становится вдвойне непонятной. Так уж случилось за эти шесть лет, что поутру раньше всех встают только Арман, Дюк и Чонгук: один — дабы поспеть накормить каждого в доме; другой — с целью съездить за провизией в город; а третий, кажется, просто с целью уныло шататься, всё пытаясь понять, как же так вышло, что с возрастом он спать разлюбил. Что не скажешь о том, с кем он любовно все ночи проводит: вы только гляньте, стоило Чонгуку лишь встать, как граф без зазрения совести подмял под себя всё одеяло, совершенно не потревоженный шумом за дверью.
Накинув домашнее поверх помятого спального, главный садовник имения Ким идёт в коридор. Всклокоченный, сонный и едва-едва сознающий, что он, собственно, бодрствует, крутит головой в разные стороны, однако никого не находит. Зато очередной возглас: «Ну ты как всегда!», что раздаётся внизу, слышит отчётливо, а потому устремляется к лестнице. По которой, в общем-то, и не спускается, а перегибается через перила, дабы увидеть внизу и Дюка, и тётушку Сюзи, и Генриха, и осторожно спросить:
— Что происходит?..
— Золото, мы тебя разбудили! — ахает женщина, прижав руки к губам. А затем разворачивается, чтобы стукнуть по плечу неожиданно Генриха: — Из-за тебя всё! Разбудил мальчика!
— Сюзанна, я попрошу: ему двадцать пять лет. Это уже совершенно не мальчик, а взрослый мужчина, — не изменяя себе, чеканит дворецкий. — Или Дюк для тебя тоже мальчишка?
— Конечно! Ты посмотри на него: незрелое яблочко! Косая сажень в плечах, а в голове только труха!
— Мне девятнадцать, — басит младший брат Германа с виноватой улыбкой и чешет темноволосый затылок. — Я думаю, что я уже достаточно...
— Мало ли что ты там себе думаешь! — восклицает вдруг экономка. — Ты вообще почему всё ещё здесь?! Тебе разве не нужно срочно ехать и там помогать?!
— Так что происходит? — Чонгук, проснувшись уже окончательно, устаёт ожидать, когда остальная прислуга вновь вспомнит о нём, и всё же решает взять всё в свои руки, напоминая о том, что он всё-таки тут: — Такой шум с утра подняли ведь неспроста? — Тебе с какой начать новости? — широко улыбнувшись, интересуется Дюк. — Потому что их три.
— Три?
— Три, я клянусь тебе, братик.
— Если бы Герман тебя сейчас слышал, то уши бы оторвал за такое! — замечает тётушка Сюзи, покачав головой. — Сам знаешь, как он ревнует из-за того, что уверен: ты с самого детства любишь Чонгука больше него!
— Больше всех я люблю Персика, — добродушно говорит ей младший брат конюха. — Он мой сынок.
— Твой баран, кстати, вчера пробил рогами ворота! Ты как графу об этом говорить собираешься?!
— С мольбой и с просьбой пощады в письменной форме, — это парень заявляет очень серьёзно. Ровно настолько, что Чонгук в кулак прыскает, а затем заставляет их всех вновь на себя посмотреть:
— Так что за новости?
— Генриетт родила. Жеребчик выглядит крепким и без каких-то проблем. Надо бы графа будить, чтобы он дал ему имя, да как-то не хочется: он так много работает, что мы решили дать ему выспаться. Огорошим, как спустится завтракать.
— Уже?! — Чонгук, приложив пальцы к губам, действительно очень шокирован: вот только недавно же крыли! Так время быстро летит...
Но Дюк не даёт ему даже шанса опомниться и продолжает невозмутимо:
— Джулия тоже — поэтому Германа здесь сейчас нет. Первые пару минут он бегал из стороны в сторону с криком, что его Бог наказал за все грехи и послал в одну ночь роды двум самым его важным женщинам, но потом тётушка Сюзи дала ему подзатыльник и он поехал к жене. Как выглядит мой третий племянник, я не имею понятия, потому что последний раз, когда я приезжал к ним выразить своё удовольствие от этого факта, то по ошибке выразил вместо него соболезнования, и Джулия чуть было не разбила о мою голову глиняный ковш.
— Надо будет всенепременно съездить к ним и лично поздравить, — кивает Чонгук, всё ещё пребывая в неком подобии шока. — Я скажу графу,когда он проснётся. А третья новость какая?
— Генрих же, видимо, весьма вдохновился данными фактами и...
— Уважаемый Дюк, я попрошу не выражать это так... — пытается влезть в эту тираду дворецкий.
— ...сделал предложение тётушке Сюзи, — ставит Дюк точку в событиях этого утра.
— Ну да. Я невеста, — в повисшем молчании самодовольно говорит экономка Чонгуку, горделиво вскинув свой подбородок. — Опять. Поздравляй меня, мой золотой, иначе я стукну тебя веерочком.
— Я думаю, — расплываясь в улыбке, говорит ей Чонгук, — что поздравлять вас нужно обоих?
— А Генриха-то зачем поздравлять? — не сдержавшись, начинает Дюк гоготать. — Ему соболезновать!
— Ах ты паршивец! — восклицает же экономка, вспыхнув, как ветошь. — Наклонись, чтобы я могла тебя стукнуть! Вымахал-то! Сколько росту в тебе?!
— Когда граф недавно отправлял меня к доктору, — покорно наклонившись к низенькой женщине, юноша со всем смирением принимает лёгкий удар веером прямо по широкому лбу, — то тот измерил меня и сказал, что мой рост два метра и три сантиметра.
— Говорю же: косая сажень в плечах! — охает тётушка Сюзи. — Ты нашего золота-то на сколько выше?
— Не хочу этого знать, — вздыхает Чонгук, покачав головой и вдруг резко ощутив себя до неприличия старым. Он Дюка знает с тех пор, как тому тринадцать исполнилось, тот ходил за ним хвостиком и дружил с молодым злобным бараном, а сейчас этот дуэт добродушия и откровеннейшей ненависти к воротам имения уже вымахал так, что невольно задумываешься, что жизнь скоротечна. Да что уж там говорить: у Германа третий ребёнок родился, а когда Чонгук и Тэхён только влюбились друг в друга, то он только жениться хотел.
Когда-то Чонгук испытывал колоссальное ощущение робости, глядя на всех этих людей. А теперь — за шесть лет — они уже стали важнейшей частью его самого. Его новой семьёй— как некогда отца заменил покойный давно граф Атталь. Когда он лишь ехал сюда, ощущая сильный невроз, то и подумать не мог, что всё так обернётся: а теперь, вот, уже какой год любит конкретного молодого мужчину, спит в графской постели, ловит все улыбки сонливые своими губами каждое утро — и до абсолютного счастлив. Любим до безбожного.
— У меня есть то, что ты точно захочешь услышать, — сообщает вдруг Дюк, обрывая его размышления. — Там твои подчинённые случайно остригли не те кусты.
— Вот же!.. — и Чонгук морщится, как от мигрени. — И какие же?
— Розы у самых ворот.
— А я слышала, что это твой Персик их пожевал после того, как испортил ворота! — влезает в их диалог тётушка Сюзи, уперев руки в бока. — И ты попросил мальчишек остричь недожёванное!
— Наглая ложь, — слишком спокойно молвит парень в ответ. — Вы ничего не докажете. Налицо, вот, кусты: они острижены? Да. Мы бранимся здесь только за то, что можно увидеть воочию.
— Вмятину от бараньих рогов тоже можно увидеть воочию, — вдруг подаёт Генрих голос.
— Если вы так сильно меня всегда ненавидели, могли бы и сразу сказать! — и Чонгук негромко смеётся, глядя на то, как тётушка Сюзи на эти слова рот уже было свой открывает в большом возмущении, однако же смотрит садовнику куда-то аккурат за спину и, собственно, остаётся стоять неподвижно. А Чонгук хорошо понимает, кто там — шаги услышал за пару секунд до появления оного, что прижимается сзади, положив подбородок ему на плечо и обнимая за талию. И, мурлыкнув блаженное: «Доброе утро, мой одуванчик», голос свой повышает — хрипловатый со сна — чтобы точно услышали ниже:
— В чём же причина столь энергичного утра? Или вы такие всегда, а я слишком поздно встаю?
— Генриетт родила, тётушка Сюзи и Генрих в скором времени женятся, а у Германа родился третий ребёнок! — рапортует Дюк в ответ своему господину.
Пальцы Тэхёна, что так незаметно блуждали по рубашке Чонгука, враз замирают — и молодой человек не смеет его осуждать: он только что сам не знал, как реагировать на поток новостей.
— И Персик ворота помял, — не без толики мстительности добавляет свою ложку дёгтя тётушка Сюзи, глядя на Дюка, вскинувши тёмные брови.
— А вот это, кстати, было вовсе не обязательно ему сообщать прямо сейчас, — бурчит Дюк почти что обиженно.
— Чой-то? — невинно захлопав глазами, уточняет, в свою очередь, женщина. — Как всем про свадьбу и роды рассказывать, так это ты первый, а как про своего рогатогочёрта поведать, так «вовсе не обязательно»!
— Я... не знаю, на что реагировать в первую очередь, — мягко прокашлявшись, произносит Тэхён, делая шаг от Чонгука и вставая с ним рядом. — Думаю, начну с поздравлений: уважаемый Генрих, душенька тётушка Сюзи, я искренне рад, что вы всё же решили связать себя узами брака...
— ...невзирая на то, что возраст уже поджимает, — обиженно говорит Дюк экономке.
— Мерзкий мальчишка!
— За Персика я стоять горой буду!
— Вы перебили речь графа! — делает Генрих попытку вмешаться, однако невеста его — женщина сильная, громкая и, что важно — упёртая. А потому игнорирует своего жениха, вспыхнув, как факел, и восклицает:
— Не надо горой, ты и без того вон быком каким вырос! Жениться пора, а он всё «Персик» да «Персик»!
— Граф в тридцать два года ещё не женат, и вы ему ни слова не говорите, я попрошу!
— Как не женат?! У него наш золотко есть, на секундочку! Он один сойдёт за десять жён сразу! Нет! За двадцать жён! Потому что умница славный, воспитанный, чуткий! Не то что ты, увалень!
— Они меня совершенно не слушают, — почти что растерянно замечает Тэхён вполголоса. Впрочем, ни черта не расстроившись и, повернувшись к любви всей своей жизни, предлагает с усмешкой: — Можем вернуться в кровать. Они не заметят.
— Если вернёмся, то проспим до полудня, — замечает Чонгук, повернувшись к своему невероятному во всех смыслах мужчине. — Разве ты не хочешь взглянуть на малыша Генриетт? Там жеребчик.
— Чуть позже взгляну, — кивает Тэхён. — После обеда. Ей пока нужен покой. А нам — принять ванну.
— Думаешь? — повернувшись к нему, Чонгук не может улыбки сдержать. Как не может сдержать в себе желание острое к нему прикоснуться: хотя бы вот так, костяшками пальцев о нежную скулу.
Тэхён под ласку подставляется, словно большой ласковый кот. О руку подставленную трётся щекой, и Чонгук может почувствовать лёгкую колкость щетины за мгновение, как граф, раскрыв его ладонь для себя, губами прижимается к ней — потому что когда он делает так, у Чонгука всё внутри неизменно узлом сильным сворачивается, а волнение трепетное начинает в груди щекотать.
— Я уверен, мой одуванчик, — бархатно рокочет молодой господин, глядя на него из-под ресниц. — Но у тебя озадаченный вид. Что-то случилось? Кроме того, о чём я уже знаю. Или тебя беспокоит список расходов на свадьбу тётушки Сюзи и Генриха?
...— Ты хочешь её оплатить? — этот вопрос Чонгук задаёт уже, сидя между чужих ног, разведённых в тёплой воде, и с наслаждением чувствуя гладкость тэхёновой кожи спиной. Благородно, как и всегда. Тэхён особенно ценен его многолетним партнёром за то, что чутко подходит к ощущениям тех, кто его окружает. Однако оплатить целую свадьбу? Шаг подобного рода действительно щедр даже для этого графа.
— Тётушка Сюзи была рядом со мной столько лет. И рядом с тобой, — говорит ему этот прекрасный мужчина, мягко приобнимая за талию и под водой длинными пальцами выводя на размягчившейся коже узоры. — Она для нас и нашей любви многое сделала. Или ты против?
— Я только за! — горячо восклицает Чонгук, повернувшись к любовнику. Лицо графа Ким внезапно оказывается достаточно близко, чтобы можно было слегка податься вперёд и прижаться губами к чужому горячему рту — именно это главный садовник и делает. А затем отстраняется, с тихим смешком наблюдая небольшую потерянность в тот короткий момент, когда Тэхён подаётся вперёд, словно бы не желая прекращать целоваться. — Я буду счастлив поддержать тебя в этом, — добавляет уже куда тише, положив ладони на голые влажные плечи дорогого ему человека. — Скажи, что от меня будет требоваться, и я это обязательно сделаю.
— Исполнительный мой одуванчик, готовый для близких людей сделать всё, что в его силах. И даже чуть больше, — рокочет Тэхён, слегка подаваясь вперёд и целуя его прямо в шею. От такого касания по телу Чонгука мурашки идут, незамедлительно отяжеляют низ живота лёгким, пока ещё едва ощутимым нытьём.
— Кто бы мне говорил о таком! — со смехом он произносит, прижимаясь к Тэхёну. Тот незамедлительно его руками обхватывает — так, чтоб плотнее, — и к себе ближе подтягивает. Однако как бы ни захотелось юноше незамедлительно заняться любовью в воде, очевидно, его партнёр совсем не настроен на это сейчас,потому что произносит серьёзно: — Так что тебя гложет? Я не забыл, как ты ускользнул от ответа.
— Ох, — это выдох и неуверенности, и разочарования сразу. А граф смотрит ему прямо в глаза, не мигая, и всем своим видом выражает внимание.
Губы поджав, Чонгук слегка отстраняется — однако его под водой за запястье хватают со слегка настороженным:
— Так, милый мой одуванчик. Не убегай от меня, а расскажи, что у тебя скопилось в душе. Я не хочу, чтобы тебя тяготило хоть что-то, а посему давай мы обсудим проблему и найдём мирное ей разрешение.
— Ничего такого, на самом-то деле, — признаётся Чонгук, позволяя притянуть себя вновь и прижать к широкой голой груди. Они столько раз уже принимали ванну вместе; столько раз засыпали и просыпались вдвоём; столько раз занимались любовью, что это всё — это всё— за шесть лет должно было стать некой рутиной. Однако вот же они — влажные, сильные пальцы Тэхёна, что нежно массируют кожу его головы, и Чонгук вновь понимает: он так сильно влюблён. Нет, не так — он так сильно любит, что порой от этого в груди больно физически. Словно и не было шести совместно прожитых лет под одной крышей. Вечеров снежных, суровых; дней дождливых и серых; розовых утр, расцветающих после зимы; жарких летних ночей, благоухающих цветами из сада.
— Тем интересней, мой одуванчик.
Чонгук так сильно любит Тэхёна, что хочет провести подле него целую вечность — и рад знать, что это чувство взаимно. Это закладывает в его голове некую истинность их отношений — будто бы каждый из них был рождён лишь для того, чтоб по итогу встретить другого. И именно это — первопричина того животного ужаса, что сейчас его сковывает. Потому что его до дрожи страшит сама мысль, что их желания и взгляды на отношения когда-нибудь всё-таки не совпадут — и время, беспощадное время, этот страх только усиливает.
— Я просто посмотрел сегодня на Дюка... — неловко помявшись, начинает Чонгук и сам перебивает себя: — Имею в виду, я смотрю на него каждый день, но прямо сегодня я его будто бы хорошо разглядел.
— Разглядел, говоришь? — вскинув тёмную бровь, клонит граф к плечу голову. И его верный спутник на этом моменте сначала откровенно теряется — не понимает, что этот прекрасный мужчина имеет в виду. А как весь диалог в нужный ряд складывается в его голове, так начинает смеяться:
— Ты что, ревнуешь меня? — сама мысль о том, что Чонгук сможет влюбиться в кого-то, кроме него, кажется глупостью, однако смех быстро сходит на нет: Тэхён смотрит серьёзно, немного нахмурившись, а в голосе начинают сквозить нотки покорнейшей стали:
— А почему это тебя удивляет? Дюк больше не маленький мальчик, что ходит за тобой по пятам, а взрослый мужчина. Красивый взрослый мужчина. Ты тоже красивый взрослый мужчина. Если быть точным, то просто красивым я назвать тебя не могу: ты невероятный, прекрасный, солнечный молодой человек, чей только звук голоса одновременно меня и успокаивает, и будоражит во мне всю мою животную суть. Я люблю тебя больше всего в этом мире, Чонгук, и зачастую уверен, что не достоин тебя. Так почему сейчас моя ревность становится для тебя откровением?

**************************
)))).