𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

Чонгук хаотичен, у него сердце в груди бьётся неистовой птицей, когда он снимает рубашку с Тэхёна и чувствует, как сдаются все пуговицы его собственной под натиском чужих длинных пальцев. Целует жадно и пылко — так, как никогда не решался до этого, переходит на шею дорожкой лёгких укусов. И, да, слушает выдохи, ловит каждый негромкий стон, что вырывается из самого сердца его прекрасного графа.
Тэхён потрясающий. Весь потрясающий до абсолюта — Чонгук бы его обнимал до конца своей жизни, и, к своему невероятному счастью, осведомлён, что ему позволительно. Совсем, как сейчас позволительно графу сминать пальцами его естество в поцелуе, касаться пальцами всюду и быть несколько дерзким в тех поцелуях, что принуждают к укусу.
Юноша, может быть, громкий, но ему всё равно: касания его господина невероятно приятны, а сегодня же обжигают особенно. Перед внутренним взором — разноцветные искры, и он так подставляется под столь невероятную ласку, что чувствует себя подтаявшим воском свечи.
Тэхён делает шаг — он за ним следует, слегка задыхаясь. Тэхён его прижимает к себе — он поддаётся, позволяет подобное.
Сегодня молодой господин волен делать с ним всё, что угодно, чтобы в дальнейшем мог повторять каждый день вариатого, чтобы опровергнуть эти слова, тебе будет достаточно взглянуть на своё отражение.
— Ты не понимаешь... — это Тэхён говорит, склонившись над ним и жарко целуя; прижимаясь всем телом — юноша отчётливо чувствует, как к его бедру прижимается чужая плоть, что налилась кровью. Всё же решается протянуть руку, чтобы сжать её через ткань осторожно и получить награду в виде громкого стона и просьбы: — Мой одуванчик, пожалуйста...
— Что?
— Сделай со мной так ещё раз... — дыша быстро и тяжело просит молодой господин, прижавшись лбом к его лбу и прикрыв свои глаза невозможные. — Пожалуйста... Чонгук, пальцы расслабив, снова сжимает — Тэхён тихо вскрикивает, а затем снова целует, но так, чтобы спуститься на шею, оттуда — на грудь и широким движением своего языка коснуться соска.
Так остро, влажно, ново и трепетно — юноша вздрагивает, сам тихо всхлипывает, позволяя другому вдоволь играть с собственным телом.
— Невероятно чувствительный, — это молодой господин произносит над головкой его вставшего члена с негромким смешком: Чонгук ощущает касание тёплого воздуха и оно его будоражит. — Я в полном восторге, мой одуванчик.
И накрывает головку губами.
Возможность манёвра у языка куда выше, чем у пальцев или же тела: Чонгук от концентрации неизведанных чувств и жара чужой узкой гортани вскрикивает, кажется, оглушительно громко. В пояснице прогибается сразу же, пальцами хватаясь за простыни — и от такого внимания к конкретным участкам, задушенно ахнув, изливается в чужой умелый рот до позорного быстро.
— Очень чувствительный, — с восторгом шепчет молодой господин, оказываясь прямо над ним и целуя до невероятного долго и глубоко. Чонгук ощущает свой вкус — он мало чем отличается от вкуса Тэхёна.
И ему совсем не брезгливо.
— Просто... я долженпризнаться, — краснея, он отворачивается, игнорируя немой вопрос на чужом красивом лице.
— Я слушаю?..
— Я... не трогаю себя без тебя, — бормочет юноша едва-едва слышно.
И наградой ему служит долгая пауза. С последующим тихим:
— Совсем?..
— Абсолютно.
— Мой бог, я хочу тебя съесть, я не шучу, — стонет Тэхён, снова касаясь его там, внизу — ещё такого чувствительного, но при этом всё ещё молодого и долго воздерживающегося. Ему нужно не так много времени — и, ощутив, что в паху опять тяжелеет, Чонгук подаётся толчком в чужую ладонь. А после, когда становится достаточно твёрдым, стонет разочарованно, потому что касание враз исчезает.
А молодой господин, позволяя лицезреть себя обнажённым, встаёт с кровати, подходя к небольшому комоду неподалёку от ложа.
— Когда ты раздеться успел?
— Пока ласкал тебя ртом. Если бы ты не жмурился настолько отчаянно, то непременно заметил бы.
— Это укор?
— Это восторг, — сообщает Тэхён, к нему повернувшись с бутылочкой масла в руке. — Его абсолют.
И, вернувшись обратно, щедро льёт его Чонгуку на пах.
— А... подготовка?.. — блеет молодой человек, понимая, что сейчас будет.
— Я же сказал, чтобы ты не думал об этом, разве не так?
— Но...
— Я же сказал, что буду готов, когда ты придёшь ко мне, — широко улыбаясь, отвечают ему. А потом смотрят в глаза: — Я, что, похож на лжеца?
— Ты похож на самого прекрасного мужчину на свете.
— А вот ты лжец, потому что с самым прекрасным мужчиной я сейчас занимаюсь любовью.
Хитрец. Но насколько красивый, когда его бёдра седлает, что все ремарки вылетают у Чонгука из головы за мгновение: обнажённый Тэхён, который, тщательно смазав средний и указательный пальцы, заводит их себе за спину, а после прикрывает глаза с тихим выдохом — это то ли кощунство, то ли искусство. Запретный ход или небесная кара — Чонгук ещё пока не решил. Всё внимание забирают на себя сомкнутые прекрасные веки и губа, слабо закушенная, пока молодой господин себя смазывает.
Для того, чтобы принять его внутрь себя.
Это безумие?
Определённо.
Но не большее, чем ощущение после, когда молодой господин, коротко выдохнув, насаживается на его естество мягко и медленно, давая себе перерывы и позволяя Чонгуку привыкнуть к новым ощущениям так же, как и себе — к полузабытым.
В нём жарко и тесно. А ещё — невозможно приятно, до лёгких покалываний в кончиках пальцев. А когда господин садится на него до конца, то Чонгук не удерживается: слегка приподнявшись, касается пальцами голой груди, что сейчас вздымается быстро и тяжело, и чувствует быстрый ритм сердца.
— Я люблю тебя, — произносит негромко. — Больше, чем всё.
— Больше, чем всё, мой одуванчик, ты должен любить только себя, — с неловким смешком сообщает молодой господин, а после движет тазом на пробу — и, вскрикнув, юноша падает обратно на простыни, всеми силами заставляя себя не толкаться пока что в узость чужую. — Но это не значит, что я не люблю тебя больше, чем всё, — хрипло добавляет Тэхён.
А ответить ему не даёт: начинает движение быстрое и хаотичное — из категории тех, когда пальцами вцепляется в бёдра и позволяет себе громко стонать, слегка откинув назад темноволосую голову и крепко зажмурившись с пронзительно тихим:
— Господи Боже...
Греховно, возможно. Но пикантно не менее — и, коротко вскрикнув, Чонгук навстречу толкается.
Тэхёна не хватает надолго: уже спустя несколько тягучих минут он сжимается вокруг возбуждения юноши особенно сильно, чтобы шумно и бурно излиться себе на живот и, дыша мелко и тяжело, позволить Чонгуку дойти до финала следом за ним — такое выдержать сложно.
Особенно если впервые.
Особенно когда ты не просто влюблён, но и любишь.
...— Так вот, у меня есть идея, — это Чонгук слышит тогда, когда, будучи абсолютно чистым и невероятно счастливым, лежит на чужой сильной груди и наслаждается мягким касанием пальцев к своей шевелюре. — По поводу сада.
— Какая же? — интересуется, перевернувшись на спину и глядя снизу вверх на чужое лицо. С ноткой хитринки — такой, что становится ясно: она ему не понравится.
— Поле из одуванчиков. Прямо под этими окнами.
Чонгук цепенеет. Проверяет чужую реакцию: уж не шутит ли часом? Но, кажется, действительно нет — абсолютно серьёзен, пусть улыбается.
И потому задаёт встречный аккуратный вопрос:
— Мне с тобой сейчас говорить как с партнёром или как со своим господином?
— А сам-то как думаешь? — хмурится граф, даже перестав его гладить.
— Тогда скажу честно, что если когда-нибудь под этими окнами будет поле из одуванчиков, то у тебя будет мёртвый главный садовник, — и резко садится, разом откинув все нежности. — Ты хоть понимаешь, что представляют собой одуванчики?! Они сорняки! Боже, стой, до меня только дошло, что ты называешь меня сорняком... — добавляет со стоном и жалко под негромкий смех господина. — Так и было задумано? Ты знал, что одуванчик — это сорняк?
— Нет, не знал, — продолжает негромко смеяться Тэхён. — Как по мне, они невероятно очаровательны.
— Это тебе кажется как обывателю. А мне как садовнику необходимо заметить, что когда дует ветер, то их семена заполоняют собой всё абсолютно, — это Чонгук говорит, экспрессивно разводя руки в стороны. — Всё, ты понимаешь?!
— Ты такой красивый, когда говоришь о работе, — замечает Тэхён, протянув руку и пригубив немного вина из бокала, которые перенёс на тумбочку рядом с кроватью. Потом, впрочем, бровь вскинув, заканчивает: — Красивый и буйный. Настоящий фанатик.
— Говорит мне тот человек, который вечно торчит в своём кабинете! — обиженно отвечает Чонгук, ткнув его в голую грудь указательным пальцем.
— Неправда!
— Правда, Тэтэ!
— Неправда!
— Стал бы я врать?!
— Ладно, может быть, — сдаётся молодой господин, покачав головой и всё ещё улыбаясь. — Но я стараюсь быть чаще с тобой.
— Я ценю это, — посерьёзнев мгновенно, говорит ему юноша.
— Верю. И сейчас эта ночь всё ещё наша. Как хочешь её провести?
— Может быть... — задумчиво тянет Чонгук, — ...почитаем?
— Идея отличная, — кивает Тэхён.
— Опять о пиратах?
— Нет, не хочу о пиратах, — отмахивается. — Мне кажется, я прочитал всё о них.
— А о чём тогда хочешь? — мягко интересуется юноша, слегка растерявшись.
И в ответ получает улыбку куда шире, нежнее всех предыдущих:
— Впредь хочу о любви, мой одуванчик. Пускай теперь мне будут завидовать герои любого романа, ведь у них нет тебя.

***********************************
))))))).