𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Нет, конкретно сейчас я слегка напряжён, потому что ты только что сказал мне о том, что хотел бы заняться любовью, — прямо замечает Тэхён. — И с учётом того, что ты относишься к процессу достаточно трепетно, и он у тебя будет первым, мне бы хотелось прояснить этот момент.
Чёрт. Но, впрочем, резонно, как бы его ни смущали разговоры подобного рода, ведь:
— Ну, предположим, мне бы правда хотелось попробовать, но, если быть откровенным, я не совсем представляю, что от меня будет требоваться. Коитус с мужчиной — это ведь не коитус с женщиной, верно? По ряду причин.
— Ты прав абсолютно, — кивает Тэхён, слегка пунцовея щеками, и от внимательных глаз одного пылко влюблённого юноши этот факт не ускользает ни разу. — Но тебе... не нужно задумываться над чем-то подобным. Имею в виду, нет, я не могу запретить тебе думать о сексе со мной, потому что я и сам хочу тебя до безумия, как ты можешь догадываться, но я сейчас говорю об ином. Тебе не нужно задумываться о подготовке к процессу или... о чём-то таком.
Последнее он говорит крайне сконфуженно и неожиданно вдруг глаза отводя. Куда угодно глядит: на уши коня, на собак, на деревья, на чистый от облаков небосклон, но почему-то не на Чонгука. — Что? Почему? — откуда в его мужчине столько внезапной неловкости? Обычно уверенном, местами даже порой очаровательно наглом, и вдруг робость внезапная? Что послужило причиной?
— Потому что в твой первый раз я хочу принимать, — неожиданно произносит граф прямо, к нему повернувшись и глядя своему одуванчику прямо в лицо. — Да, в процессе я буду тебя всему обучать, да, я буду вести, понятное дело, потому что герои-любовники, которые родились с нужными знаниями и невероятным талантом сделать другому приятно, существуют только в балладах да сказках, однако... — и неожиданно дарит своему робкому мальчику улыбку широкую: — Однако я хочу, чтобы сегодня ты был во мне, мой одуванчик. И я буду готов для тебя, так что не думай об этом. Как бы сказать-то... — задумывается с ноткой веселья. — Возьму всю ответственность.
У Чонгука в горле сохнет мгновенно: только и может, что смотреть на Тэхёна в ответ, рот приоткрыв. Если Генриетт его сейчас понесёт в дальние дали, то он не заметит, честное слово.
А потом вдруг ощущает... укол. Тот самый, который нежно щипает все чувства в груди, провоцируя в глазах определённую резь, а лицо — немного скривиться в момент, когда по щекам срываются первые слёзы.
— Чонгук? — мгновенно встревожившись, Тэхён тянет к нему было руку, но когда вы оба верхом, сделать это весьма тяжело. И это тот самый момент, когда Чонгук даже рад подобным раскладам — обними граф его, прижми к себе, прояви он хоть капелькой больше заботы, юноша бы всенепременно расплакался так, что имел бы все риски стать безутешным.
Потому что он не дурак. Слеп до ужасного в одних вещах, неловок в других, но всё ещё не дурак и хорошо понимает, почему Тэхён решил впервые заняться любовью с ним именно в этой позиции, а не как-то иначе.
— Дело же не совсем в твоих предпочтениях, верно? — шепчет с улыбкой сквозь слёзы. — То есть... то есть, конечно, и в них, но при этом всём ты понимаешь, как для меня пока тяжело принимать отношения подобного рода. Я ведь прав, Тэтэ?
Кивнув, Тэхён расслабляется. А после — садится ровно в седле и посылает Тео вперёд:
— Именно так, мой одуванчик. Я вовсе не сомневаюсь в силе и искренности всех тех эмоций, которые ты можешь испытывать, никогда не волнуйся об этом. Однако было бы глупым с моей стороны даже подумать, что ты, росший при Церкви, а после — дорощенный в доме консервативного Отто Атталь, лишён разного рода стереотипов о том, что есть отношения. Для многих мужеложество — грех из категории смертных, а кто-то относится к этому совершенно нейтрально. Однако всех мужчин, заинтересованных лишь только в женщинах, объединяет одно — и детей они растят в тех же отвратительных рамках.
— Это каких?..
— Что в отношениях между мужчиной с мужчиной или же между женщиной с женщиной кто-то обязательно является женщиной, а кто-то — мужчиной, — спокойно объясняет Тэхён. — Такие люди постоянно говорят всем о том, как мужчина обязан жить или чувствовать, а также не понимают одной простой истины. Знаешь, какой?
— Какой же, Тэтэ?.. — вот сейчас Чонгук себя чувствует глупым. Потому что Тэхён прав до абсолютного: невзирая на всю искренность чувств, на всю ту любовь, которую он к графу испытывает, невзирая на то, как тому радостно видеть его, Чонгука, эмоции, он себя постоянно одёргивает. Даже сейчас, плача у него на глазах, ощущает себя отвратительно: голос пастора, уже полузабытый, но не менее чёткий, звучит в его голове пресловутым «Мужчина не должен».
Мужчина не должен быть слабым.
Мужчина плакать не должен.
Чтобы мужчина ноги раздвинул перед другим мужиком? Так он не мужик получается, а самая настоящая баба!
Мужчина, который кому-то показывает, что ему плохо и больно, тожетаковым впредь называться не может.
И Чонгук в моменте так благодарен Тэхёну за то, что молодой господин понимает все эти вещи и ему вовсе не сложно сделать навстречу пару шагов, но лишь для того, чтобы мягко взять за руку и повести впоследствии в свой удивительный мир, полный доверия, чувств и открытости. В мир, где ты плачешь, когда тебе плохо или же, наоборот, хорошо; в мир, где быть открыто к кому-то привязанным не возбраняется; в мир, где другому важно знать, что ты думаешь и что именно чувствуешь; в мир, где никто не осудит, а примет любым. Просто тобой.
Чонгуку до этого прекрасного мира ещё шагать и шагать: слишком уж сильно впились чужие устои в его глупую голову. Но сейчас, понимая, что из-за Тэхёна и его прекраснейших чувств он готов хоть с обрыва шаг сделать, Чонгук готов к путешествию такого характера, сколько бы времени у него это ни отняло.
Чонгук хочет прийти, наконец-то, к тому, чтобы, Тэхёном каждый день невозможно гордясь, перестать стесняться себя же. И даже не сколько ради одного только Тэхёна он к этому хочет прийти, а ради себя и ради того, чтобы им было уютно состариться вместе.
— В отношениях между мужчинами не может быть женщин, а в отношениях женщины с женщиной нет места мужчине, — просто отвечает Тэхён, задумчиво глядя вперёд на лесную дорогу. — А в отношениях, где люди уважают друг друга и действительно любят без каких-то проблем или же предрассудков, нет места тому, чтобы кто-то над кем-нибудь доминировал — морально, имею в виду, и решал за двоих, ни о чём совершенно не спрашивая. В юности я знавал отношения, где двоих поженили против их воли. Женщину насиловал муж каждую ночь — она никогда не хотела, а он и не спрашивал. Она ужаснейше мучилась, однако терпела — ведь она женщина, она априори слабее мужчины. А кто сказал, что слабее-то? Когда я задал ей этот вопрос, она не смогла дать мне ответа. Но знаешь, в чём была ирония тех отношений?
— Как в насилии можно найти хоть какую-либо иронию? — шепчет Чонгук, забыв напрочь про слёзы и сильно нахмурившись.
— Как потом выяснилось, он приходил к ней каждую ночь по той же причине, но немного обратной. Мол, он же мужчина, он обязан хотеть ту, с кем его поженили, пусть её не хотел и вообще был взаимно влюблён в простую городскую портниху. И просто представь: двое людей столько лет друг друга мучили из-за того, что общество им навязало, как нужно мыслить и что нужно чувствовать.
— И чем же всё кончилось? — мягко интересуется юноша.
— Они развелись, благо, к тому моменту их родители уже отошли в мир иной, — пожимает плечами молодой господин, взглянув на него. — Он уехал в город к той, кого любит, а она осталась и теперь они не муж и жена, а друзья. Вы с ней, к слову, знакомы. Она разрешила мне рассказать тебе эту историю.
— Тётушка Сюзи?! Так вот, почему она так строго допросила Германа, когда тот только-только рассказал нам о Джулии!
— Именно так, — кивает Тэхён. — Сюзанна невероятно сильная женщина, и я очень рад, что сейчас она научилась жить так, как хочется именно ей, а не кому-то ещё. Научилась быть той, кто живёт для себя, в своё удовольствие и только лишь так, как хочется ей, а не тенью себя, потому что таковы правила, мой одуванчик. Вот и с тобой этому тоже будем учиться. День за днём тебе буду рассказывать, что твои эмоции ценны, а ты безупречен. И что ни одно правило нашего социума не стоит того, чтобы ты себя хоронил в предрассудках. Договорились?
Чонгук вот-вот заплачет опять, честное слово. А потому, глядя на ушки всё ещё пылкой ко всему вокруг Генриетт, шепчет негромко:
— Спасибо тебе.
— За что же, сердце моё?
— За то, что пришёл в мою жизнь, господин Ким Тэхён, справедливый, одинокий и честный душой человек.
— Хочу внести коррективы в столь популярную формулировку, — раздаётся с насмешкой.
— Это какие же?
— С твоим появлением справедливый и честный душой человек больше не чувствует себя одиноким.
И, подобрав повод, посылает Теодора в галоп, с собаками по обе стороны от жеребца вперёд уносясь с лихим: «Догоняй!».
***— Ты можешь расслабиться, — это то, что Чонгуку сообщают уже на закате, когда он приходит в покои своего господина и застаёт того с бокалом вина у окна.
Тэхён действительно выглядит потрясающе — как и всегда. Однако золотые лучи закатного солнца, что мягко ложатся ему на лицо, невольно возвращают Чонгука к воспоминаниям, сроком годности в несколько месяцев.
В тот самый день, когда они впервые столкнулись в рассветных лучах: Тэхён тогда вышел подышать свежим воздухом, а Чонгук сильно нервничал перед их первой встречей наедине, пусть та и носила официальный характер. В то утро молодой господин показался юноше самым уютным человеком на свете — невыносимо прекрасным и невозможно чарующим. Тот Чонгук, который совершенно не знал, чем по итогу всё обернётся, только и мог, что думать о простом букете из одуванчиков, который граф оставил ему на постели — и только сейчас узнал об истинном смысле своего милого прозвища.
«Потому что ты очарователен в своей простоте и гармонии. Хрупок внешне и мягок, как одуванчик: кажется, что дунь — ты исчезнешь. Но ты упорный и стойкий. Сильнее, чем многие. Сильнее, чем я»
Он сказал: «Сильнее, чем я». А прямо сейчас Чонгук, глядя на то, как любовь всей его жизни элегантно стоит возле распахнутого настежь окна, позволяя ветру трепать свои тёмные волосы, почему-то стойко уверен в обратном. Кажется, будто Тэхён — источник всех его жизненных сил, и дело вовсе не в месте работы или же тех потрясающих чувствах, что он ему дарит, отнюдь.
Дело в ощущении принадлежности к правильному, которое рядом с ним Чонгук ощущает. Так что молодой господин, открытый, доблестный, честный, совершенно не прав только в одном — Чонгук вовсе не сильный.
А может быть, это он готов идти за Тэхёном в мир новый настолько, что уже позволяет себе стать слабым с ним рядом.
Ах, нет, не слабым, минуточку.
Просто собой.
— Я и не напрягался, — отвечает тем временем честно, продолжая внимательно впитывать чужую эстетику. Тэхён вновь в рубашке, опять же — в расстёгнутой. Совершенно босой, в простых хлопковых брюках, которые снять с него в нужный момент не составит труда. Смотрит на сад из окна, невозможно прекрасный, и что-то явно прикидывает — чуть позже идеей непременно поделится, как происходит всегда, когда он хочет видеть у дома что-нибудь новое. Что-то такое, что Чонгук всегда рад исполнить, конечно же.
Но пока что молчит — а Чонгук, бокал с налитым красным вином взвесив на пальцах на пробу, подходит к нему и кладёт подбородок на плечо своему господину. Сохраняя молчание — той категории, когда говорить, в общем-то, нечего, уютно и без того. То, что граф без стеснения, даже не глядя и совершенно хозяйски обнимает за талию свободной рукой, прижимая к себе, добавляет комфорта. Чонгук нежится в чувствах какое-то время, а после, сделав крупный глоток, прижимается губами к шее чужой.
Без подтекста. Просто поделиться с ним нежностью.
— Спасибо за Дарлинга. И за Алмаза.
— Я правда слегка удивился, узнав, что ты знаешь о моём детском прозвище.
— Тётушка Сюзи рассказала о нём. Ещё в день нашей встречи, когда говорила мне о твоём прошлом.
— Тогда я удивлён, что ты это запомнил, — повернувшись к нему, замечает Тэхён и тоже подносит к губам свой бокал.
— А почему я не должен был? Мне важно всё, что с тобой связано, — честно отвечает Чонгук. — Если ты когда-то захочешь рассказать мне о маме или же... — запинается коротко, — ...или же об отце, я обязательно выслушаю.
— Мне жаль их обоих, — признаётся внезапно Тэхён. — Было время, когда я винил себя в их разладе: мол, если бы мне нравились женщины, если бы я не вступил в связь с графом Ришар, то всё могло бы быть по-другому.
— А потом?
— А потом я повзрослел. И осознал истину: я тот, кто я есть, и меня не изменить. А винить себя за поступки двух взрослых людей — это и вовсе абсурд. Дети, как правило, не могут быть виноваты в ошибках родителей. Я не просил отца отправлять меня к Церкви, как не просил мать его не прощать до самой смерти. Но и их я понимаю — они всё ещё жили именно так, как им диктовала общественность. Особенно папа, — вздохнув, Тэхён только и может, что головой покачать. — В его мире мужчина не смеет прощать того сына, который занимался любовью с его некогда другом. В его мире мужеложцев вообще не прощают. Однако я рад, что перед смертью он заглянул уже в мой мир и кое-что, видимо, понял, — и пожимает плечами. — Или же нет. Этого мне никогда не узнать. Всё, что сейчас в моих силах — это не дать себе и тебе закончить жизнь так, как они оба закончили.
— Мы — не они, — отвечает Чонгук, убирая прядь ему за ухо. — Хотя бы по одной простейшей причине. Хочешь узнать её, Тэтэ?
— Хочу.
— Мы двое мужчин. Природа нашей любви в рамках консервативного общества уже отличается от природы любви твоих мамы и папы. Мы с самых первых друг к другу шагов вышли за эти пределы — хоть потому, что в ином раскладе банально бы не дошли друг до друга. Понимаешь, о чём я?
— Кажется, да, — лицом просияв, отвечает Тэхён, нежно его скулу оглаживая. Улыбнувшись, Чонгук пьёт ещё. — Ты хочешь сказать, что у нас иной путь, потому что у нас другая природа любви?
— И да и нет. Как мне кажется, истоки любой любви всегда одинаковы, но всё зависит от общества. Твои родители закончили так, как закончили, потому что боялись выйти за установки. А мы с тобой изначально были вне их. Так что тебе не стоит бояться подобных раскладов: в конце концов, во-первых, у нас есть их печальный пример, а, во-вторых, потому что, как ты уже и сказал, у нас другой мир. Тебе в нём комфортно?
— Будет комфортнее, если ты будешь в нём держать меня за руку до самой старости, мой одуванчик.
— Я буду, — почему-то Чонгук в этом не сомневается. — Я в скором времени дойду до него обязательно, я тебе обещаю. И я обязательно буду, Тэтэ. Не сомневайся во мне никогда. Договорились?
И видит, как улыбка нежнейшая трогает чужие полные губы перед тем, как Тэхён тихо шепчет:
— Договорились, — и целует пронзительно, нежно. Так, что сердце навылет, так, что ощущения враз схлёстываются в невиданном доселе танце, столь чутком, столь опьяняющем, что лишает рассудка.
Чонгук знает, что этот поцелуй, он особенный. Он — это начало своего рода прелюдии перед главным событием этого вечера, где Тэхён, не разомкнув поцелуя, отставляет на подоконник бокал и ставит рядом чонгуков.
Всё для того, чтобы незамедлительно начать раздевать.

***********************************
)))))).