𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Я не знал, что мы с тобой встретимся! — обращается юноша к лошади, негромко посмеиваясь. — Так что я без подарка!
И тут Тэхён делает это.
А именно — негромко зовёт Чонгука по имени, и что-то в голосе графа заставляет того поднять голову незамедлительно. Уж больно звучит подозрительно.
— Слушаю?
— Не хочешь поездить на ней? — вдруг предлагает молодой господин, а Чонгук будто немеет, не зная, как реагировать.
По рассказам всё того же, прости Господи, Германа он хорошо знает обо всех привычках людей, у которых есть любимая лошадь: как правило, они безумно ревнуют своих подопечных и предпочитают ездить на них самостоятельно — так, чтобы животное было «заточено» только под них и их манеру езды. Конюх рассказывал, что знавал таких знатных господ, которые даже на рынке запрещали подходить к своим лошадям ближе, чем на два- три шага. А если говорить конкретно о Тэхёне и Генриетт, то тут налицо — любовь безграничная, какая может быть у отца к родной дочери. На месте Тэхёна, с учётом всех вложенных сил в эту лошадь, он бы не каждому позволял даже дышать на неё, честное слово.
И сейчас Тэхён хочет, чтобы Чонгук... поездил на ней?
— Ты... уверен в том, что сейчас говоришь? — тихо интересуется он, и это тот самый момент, когда господин понимает его без лишних каких-либо слов — серьёзным становится до невозможного, смотрит на него сверху вниз и произносит столь же негромко:
— Уверен, мой одуванчик.
Щёки вновь предательски вспыхивают; в груди расцветает невозможно тёплое чувство, от него на лицо лезет улыбка, и это всё настолько неловко, что юноша вынужден глаза отвести перед тем, как признаться:
— Я... не умею ездить. Совсем.
— А есть желание начать обучение? — мягко интересуется молодой господин. — Я мог бы помочь тебе в этом.
— Брось, ты и без того очень занят! — пылко отвечает Чонгук, вскинув лицо.
А Тэхён беззастенчиво вдруг нагибается — лишь для того, чтобы нежно и быстро поцеловать его в губы и выпрямиться.
И, конечно, ответить:
— Для тебя, мой одуванчик, я свободен абсолютно всегда. Давай начнём с тобой завтра?
Сердце стучит.
Не может уняться.
И Чонгук, глядя на человека, в которого до последних нот струн души своей, шепчет:
— Давай.
========== чувство ==========
Чонгук ощущает себя до ужаса жалким.
— Ты всё делаешь правильно, мой одуванчик.
...после таких ласковых слов — не до основания, но легче ему всё равно не становится.
За прошедшие пару недель он упал лицом в пыль уже целых два раза, не удержавшись, и оба раза были на глазах у Тэхёна. Граф не осудил и не высмеял, ну, разумеется, однако после крайнего раза Чонгука словно наковальней прибило: каждую их тренировку молодой господин стоит, элегантный и аккуратный до невозможного, в центре небольшой лужайки подальше от главного дома, придерживая уже знакомую Чонгуку толстую клячку за длинную верёвку, шириною в два пальца, которую назвал страшным словом «корда». И каждый раз выглядит самим совершенством, запуская лентяйку по кругу и мягко её направляя с земли, сам Чонгук пыхтит и потеет в усердных попытках учиться держаться в седле. И даже падает — и тогда ему подают элегантную руку в чёрных перчатках и помогают садиться назад.
Первое, что Чонгука шокировало в их занятиях — факт, что залезать нужно строго по левому боку: Тэхён объяснил это общепринятой нормой заездки коней. Вторым было то, что он велел одной рукой ухватиться за гриву чуть выше холки, чтобы подтянуться в седло.
— Ей больно будет! — восклицает Чонгук в их первый раз, когда граф заканчивает свои объяснения. Тот же на это широко улыбается и головой лишь качает:
— Не будет, мой одуванчик.
— Попробуй себя оттаскай! Взвизгнешь же, как какая девица!
— Ну так и ты человека не сравнивай с лошадью. Их болевой порог бескрайне высок, а также в этой зоне отсутствуют нервные окончания, так природой задумано — защита от хищников. Возможно, я тебя поражу, однако одним из способов ухода за гривой является метод продёргивания — это когда лошади вырывают лишние отросшие пряди.
— Они... как-то мешают? — кобылка по масти рыжая и, по словам Германа, где-то в роду у неё точно были тяжеловозы. Как сказал: «Слишком широкий костяк, большие копыта, по морде похожа и характер невозмутимый, хоть война начнись — наплевать. Им это свойственно». Зовут её красиво — Софи, ей десять лет стукнуло, а знакомство у них было крайне комичным: граф просто зашёл в конюшню и сказал Герману выдать им в пользование «безопасную живность».
Живность оказалась столь безопасной, что, кажется, ей даже лениво дышать. И даже с неё Чонгук умудрился дважды свалиться, не справившись с тряской во время рыси: хуже факта позора перед Тэхёном было впервые поднять глаза на кобылу и увидеть в них... удивление. Софи будто действительно сама изумилась, что с неё кто-то умудрился упасть.
— Порой бывают слишком пышными, путаются и сбиваются в колтуны. Залезай.
Ездить на лошади оказалось сложнее, чем Чонгук мог догадаться: как бы ласково и успокаивающе Тэхён ни советовал ему постараться расслабиться и довериться своей партнёрше по тренировкам, он зажимается от непривычки. А страшные фразы в духе«Попробуй найти нужный баланс», «Не хватайся коленями», «Немного подайся плечами назад — ты сильно валишься ей прямо на голову и смещаешь ей центр тяжести» и вовсе вгоняют его в настоящий человеческий ступор.
А ещё у него болит абсолютно всё тело от таких вот нагрузок. Никогда не подумал бы, что верховая езда может быть столь затруднительной — а Герман только смеётся на это, стоит как-то пожаловаться, и говорит, что Чонгук ещё толком и ездить не начал, чтобы познать всю суть этой адской работы.
— Лошадь, мой одуванчик, — Тэхён нашёл потрясающий способ расслаблять его тело после занятий, и теперь Чонгук уже совершенно не стесняется своей наготы, сидя в горячей воде в чужих сильных объятиях почти каждый день, как только стемнеет, — это не только лишь средство. Это большая ответственность — она же живая и ей нужен уход. Каждой из них.
— Это было первое, что я узнал про тебя, хотя мне этого никто не рассказывал, — замечает Чонгук, прижимаясь щекой к чужому плечу.
— Что же?
— Что ты очень ответственный. И безумно заботливый. У тебя лошади выглядят лучше меня! — и ужасно краснеет, когда граф негромко смеётся, чтобы поцеловать нежно в висок и тихо заметить:
— Ничто в этом мире не выглядит лучше тебя, мой человек. Ты — чудо света, конечная точка моего мироздания, на тебе все звёзды сошлись и разом потухли на фоне твоей ослепительности.
— Как же красиво ты говоришь, — юноша мучительно стонет, а потом, слегка отстранившись, смотрит в чужие глаза. — Я так сильно влюблён в это, Тэтэ.
Взгляд господина становится теплей в тысячу раз — улыбка нежная, мягкая, но с ноткой игривости трогает полные губы:
— Только лишь в это?
— Ещё я влюблён в твою эрудированность. Твой ум острее всех шпаг, что я видел, а у графа Атталь их была настоящая тьма. Он называл это коллекцией. А ещё ты очень смекалистый, — и пальцем ведёт по влажной груди, рисуя абстракцию, ему самому непонятную: просто Тэхёна хочется трогать. Если быть откровенным, порой с ним импульсивно хочется слиться, стать его частью, чтобы всегда быть с ним рядом и не отпускать ни за что.
В такие моменты Чонгук отчётливо чувствует, что готов перевести их отношения на уровень выше. Однако в другие — откровенно пасует, стоит только представить. Картинки в его голове, конечно, шикарные, поскольку в них фигурирует непосредственно граф, а тот роскошен сам по себе, однако то только фантазии — их полёт безграничен. Действительность бьёт ощущением робости — той, где Чонгук растворяется от каждой улыбки, задыхается от любого касания.
Однако когда Тэхён его хвалит, например, на тренировке, Чонгука откровенно ведёт — есть основания думать, что причиной второго падения с ленивой Софи стало именно это.
...Совсем, как сейчас, когда Тэхён, кажется, решил его уничтожить, придя на тренировку в свободных штанах и рубахе и даже будто не расчесавшись: невозможно уютный, комфортный, руки голые — никаких сегодня перчаток, и Чонгук, сидя в седле и чувствуя, как страшно потеет, не может перестать смотреть на изящество с грацией, с которыми молодой господин перебирает корду в руках по мере движения.
— Попробуй галоп, — вдруг предлагает. И из Чонгука разом вылетают все мысли: галоп — это быстро. Галоп — это уже в полную силу, это со свистом ветра в ушах и с отсутствием навыка контролировать этот процесс.
— Я упаду, — предупреждает Чонгук осторожно.
— Не упадёшь, — начиная посмеиваться, отвечает Тэхён.
— Я упаду и умру, — всё же настаивает, остановившись аккурат перед ним.
— Чонгук, клянусь, ты останешься жив, — смеясь уже в голос, отвечают ему. — А потом я заставлю тебя делать подъёмы снова и снова.
— А если она понесётся? — дрожащим голосом блеет мальчишка, глядя на навострённые рыжие уши. — Смотри, как она к чему-то прислушивается!
— Скорее всего, где-то в конюшне Герман сейчас раздаёт им всем сено, и она просто лелеет мысль о еде в своей лошадиной душе. И вообще, мы говорим о Софи, — и треплет рыжую шею. Лошадь, воспользовавшись минуткой долгожданного отдыха (хотя нельзя сказать, что и до этого она напрягалась: даже Чонгук с его навыками оценил степень всей лени этой кобылы), незамедлительно старается залезть ему прямо в карман мордой слюнявой, но в угощении ей отказывают уверенным жестом. — Тебе не кажется, что у тебя здесь будут сложности вовсе не с тем, что она может тебя понести?

**************************************************
надеюсь вам нравится этот фф. 🌹😎