𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Я никогда не буду знать всё о тебе, сердце моё. Потому что весь ты до самой смерти своей будешь постоянно меняться. И я хочу, чтобы ты мне об этом рассказывал, как я буду рассказывать тебе всё о себе. Понимаешь, о чём я?
— Да, — так же шёпотом отвечает Чонгук. — Я понимаю.
И позволяет утянуть себя в поцелуй.
***Неделю спустя Чонгуку правда чертовски неловко, и причин для того — целая тьма: начиная с того, что Генриху было велено пускать его при любых обстоятельствах и заканчивая, видимо, тем, что он оказался столь очевидным, что...
— То есть мне свататься он не даёт, — возмущается Герман тётушке Сюзи, что сидит на больших деревянных качелях, которые по форме своей напоминают широкую деревянную лавку под плотным навесом. — А сам!
— А что же сам? — интересуется тётушка Сюзи, будучи очень довольной их диалогом. Или результатом труда своего: шарфик, который она сейчас вяжет, выглядит пушистым, широким и мягким. Тёмно-коричневый, невозможно уютный — когда Герман хотел к нему прикоснуться, то получил по рукам веерочком с крикливым «Это подарок!». Кому — не уточнила, а конюх не спрашивал, быстро сменив тему их разговора и тыкая пальцем в Чонгука, который сидит подле качелей на упругой зелёной траве и уминает свежие булочки, коими Арман и Дюк его угостили с утра.
— А сам к Чонгуку сосватался, вот что! — и садовник давится булочкой. Ахнув, тётушка Сюзи с бранью стучит ему по спине:
— Совсем с ума сошёл, гад?! Ребёнок же ест!
— Он мой ровесник! — снова возмущается Герман. — Почему ты меня так не называешь?!
— Так ты жениться собрался, дурак, где ж ты ребёнок?!
— Эй, а Чонгук?! Если бы можно было, то граф бы на нём уже точно женился! — и со стоном ложится на землю: — Моя прекрасная Джулия, сплю и вижу, как она станет моей!
— Она и так твоя, бестолочь, — говорит ему экономка.
— Ну то только чувствами, а я б и перед Богом хотел быть женатым на ней! Чонгук, скажи, каково это — знать, что никогда не сможешь жениться?
Чонгук смотрит на него долгим немигающим взглядом. Тётушка Сюзи, отложив спицы в сторону, крепко задумывается, чтобы после выдать негромко:
— Хотела бы я возмутиться, мол, как так, наш Чонгук — и не женится, да за ним девки табуном ходить будут, уж коли увидят! Но ситуация действительно спорная, тут ничего сказать не могу.
— Ой, уж лучше молчи! — цыкает Герман, вздохнув. — Когда начнёшь спать с ним в покоях, а?
— Надеюсь, что никогда, — вкрадчиво отвечает садовник: препираться и как-то отнекиваться смысла уж нет. Раз уж даже Герман обо всём догадался, то не в курсе, наверное, осталась лишь Генриетт. Да и то, потому что от конюшен до дома нужно пройти несколько метров.
— Это ещё почему? — женщина хмурится.
— Не хочу... — задумчиво тянет Чонгук. — Выделяться. Не хочу, чтобы меня ненавидели или вроде того.
— Ты дурак? — это уже интересуется конюх. — С чего кому-то здесь тебя ненавидеть?
— Ну, как же... — и, вздохнув, юноша вынужден пояснить свои страхи: — Свалился, как снег на голову, склонил господина ко всякому...
— ...он уверен, что именно он графа к чему-то склонил, а не наоборот? — Герман шепчет это достаточно громко, чтобы Чонгук вспыхнул щеками.
— Милый, я уверена, что у него лихорадка и необходимо вызвать врача, — столь громким же шёпотом отвечает тётушка Сюзи. — Наш Чонгук от любви тронулся разумом. Ему почему-то вдруг показалось, что нашего двадцатисемилетнего графа можно растлить и к чему-то склонить!— Я думал, что мы с вами друзья, — под всеобщий смех бурчит Чонгук крайне смущённо.
— Послушай, мой золотой, — назидательно говорит тётушка Сюзи, широко ему улыбаясь. — Я хочу, чтобы ты знал хорошенько: мы все нашего графа до безумия любим и желаем ему только добра. Никто здесь не будет ненавидеть тебя.
— Даже Генрих, — со знанием дела добавляет Герман, вскинув указательный палец.
— Особенно Генрих, — поправляет его экономка. — Счастье нашего графа — приоритет. С женщиной или с мужчиной — дело десятое. Ты сам мне говорил, что это абсолютно неважно и что любовь — это счастье. А ты теперь тоже везунчик. Он ведь тебе нравится, милый!
— Нравится? Да он влюблён в него, как я в свою прекрасную Джулию! — конюх тыкает в его сторону пальцем. — Сопливая лужа, общаться невозможно совсем, постоянно витает в своих облаках! Хорошо, что граф не таков!.. — добавляет достаточно громко.
— Герман, — замечает тётушка Сюзи предусмотрительно.
— ..иначе бы я вовсе сошёл тут с ума от концентрации радужных чувств! — экспрессивно заканчивает, а потом, взяв передышку, смотрит то на Чонгука, то на экономку, которые наблюдают за ним весьма выразительно. — Что?.. Что вы так смотрите?! — и тут его лицо пронзает ничем иным, как пониманием. — Он за моей спиной, да?
— Да, — кивает тётушка Сюзи.
— Именно, — подтверждает Чонгук, силясь скрыть смех.
— Можно не оборачиваться?.. — резко тушуясь, бормочет парнишка, ещё не видя насмешку на красивом лице за собой, а также вскинутых тёмных бровей и сложенных на груди сильных рук.
— Я не уверена... — тянет женщина, пожимая плечами.
— Нельзя утверждать наверняка... — вторит Чонгук, наблюдая за тем,как же отчаянно Генриетт, на которой Тэхён и сидит, старается дотянуться до новых кустов, которые он сажал своими руками. Однако молодой господин, для Германа подъехавший совсем незаметно (ещё бы! так орать-то!) держит поводья достаточно плотно, чтобы ни одна из попыток кобылы не увенчалась успехом.
— Нельзя, — подтверждает граф страхи Германа, стараясь не рассмеяться, но сохраняя показательно строгий вид, когда тот, низко опустив светловолосую голову, всё-таки к нему поворачивается. — Да, Герман, — продолжает Тэхён, глядя на него сверху вниз. — Я не сопливая лужа, как ты выражался. Я хуже.
— Это было не для ваших ушей, мой господин, вы понимаете же, что лишь так, для красного словца, я-ни-за-что-бы-не-обидел-Чонгука-хотя-бы-из-уважения-к-вам! — последнее тот тараторит, склонившись в поклоне, так быстро, что едва-едва разобрать вообще можно. — Пожалуйста, не порите меня! — Герман... — устало тянет Тэхён, глядя на него, как на душевно больного. — Я уже начинаю пугаться тебя.
— П-п-почему, господин?! — выкрикнув это, конюх голову вскидывает в каком-то нечеловеческом ужасе.
— Ты каждый раз говоришь мне о порке, хотя я ни разу в жизни никого никогда не порол, — говорит ему граф, вздохнув.
— Никогда? — живо вклинивается тётушка Сюзи.
— Сюзанна, душенька, не... — начинает было молодой господин, но экономка, явно устав от этого театра абсурда, решает пресечь его на корню чувством всеобщей неловкости. Иначе Чонгук не может знать, почему, залихватски ему подмигнув, она вдруг говорит своё:
— Будешь первым, мой золотой, — и наслаждается тремя стонами мучеников.
— Сюзанна!..
— Тётушка Сюзи, почему из всех всегда я?!
— Сохрани Господь мою душу грешную, я не хотел знать таких интимных подробностей о жизни своего господина... — это Герман изволит воскликнуть, сморщившись, как старое яблоко, и упав коленями в зелень травы.
— Мы не делали этого! — в искренней попытке его успокоить, восклицает Чонгук, краснея лицом. Герман отчего-то стонет отчётливее, тётушка Сюзи разражается настоящим демоническим хохотом, а молодой господин же, нервно хихикнув, говорит ему ласково:
— Мой одуванчик, ты сделал всё хуже.
— Не хочу знать! — Герман подскакивает, а после — уходит почти что бегом, громко и праведно сетуя, что у кого-то есть добро господина любить, потому что он любит самого господина, а у кого-то этого добра не имеется, поскольку граф считает его слишком незрелым.
Граф, тётушка Сюзи и Чонгук лишь взглядами провожают его. После чего экономка, головой покачав, говорит:— Нервный он.
— А я полагаю, завистник, — губы поджав в некой задумчивости, отвечает Тэхён.
— А что добро-то на свадебку ему не даёшь?
— Девчонку знаю, — поясняет тот, снова кобылу осаживая: той явно надоело стоять и она начинает плясать под седлом. — Серьёзная, боевая такая. Ему бы мозгов понабраться, а то... — и, головой покачав, только вздыхает.
— А то что? — уточняет Чонгук, неожиданно желая посплетничать.
— А то она умертвит его скалкой, — серьёзно отвечает Тэхён. — Я не шучу. Там не хрупкая, Господи прости, а без трёх минут рыцарка.
— Теперь и я этого олуха начинаю бояться, — головой качает тётушка Сюзи. — Вроде такой своевольный, а подчиняться любитель.
— Тётушка Сюзи!
— Душенька! Как неприлично!
— Ой, разорались, — и, отмахнувшись, наконец, изволит подняться скачелей, прихватив спицы и пряжу. — Сами бесстыдствуют, а мне даже нельзя пошутить! Как девственники оба ведёте себя, честное слово.
— Я всё ещё... — робко напоминает Чонгук ей, казалось бы, об очевидных вещах, и тут экономка враз останавливается, чтобы, на него обернувшись, бровь вскинуть и сказать ровно два слова:
— Как так?..
— В смысле «Как так», Сюзанна? — разговор получается смешной и неловкий, а Чонгук ощущает, что горит от стыда: тётушка Сюзи, повернувшись на графа, выглядит так, будто вот-вот на господина войной пойдёт, честное слово. — Ты не знаешь, как это делается? Я думал, ты уже взрослая женщина!
— Ты почему до сих пор то, что надо не сделал?! — и экономка топает ножкой. — Чтобы исправился, ясно?! Моему золотому — лучшее, я попрошу!
— Он теперь мой золотой, — ухмыльнувшись и вновь вскинув бровь, отвечает Тэхён.
— Ага, щаз! Держи карман шире! Он мне как сын! Только попробуй обидеть!
— А я тогда кто? — кажется, молодой господин почти обижается. Но тётушка Сюзи только отмахивается:
— Шалопай, пошляк и бесстыдник ты, вот кто. Ушла я от вас, надоели вы мне, — и, сопя тяжело, уходит в сторону главного дома, не забыв про спицы и нитки.
Чонгук и Тэхён смотрят друг на друга какое-то время, а после начинают громко смеяться. Генриетт такое явно не нравится: кобыла начинает фыркать и вновь пританцовывать, однако юноша хорошо уже с ней подружился и отличнейше выучил — потому, подойдя без толики страха, чешет тёмную шерсть между двух умных глаз.
Кобыла, как настоящая женщина, что себя уважает, сдаётся не сразу: какое-то время косится недоверительно, однако потом, конечно же, ластится — и старается совершить набег по карманам садовника.

******************************************
УРООО ГЛАВА.