𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Они, — не спорит с ним господин, всё ещё не перестав улыбаться. — Но сегодня я хочу сделать это самостоятельно. Хочу... — замолкает, задумчиво губы поджав, а после светлеет лицом: — ...о тебе позаботиться. Быть твоим личным слугой, если угодно.
Чонгук цепенеет — но лишь на мгновение, потому что его снова мягко касаются перед тем, как прильнуть губами к губам в очередном мягком порыве.
— Ты испачкан, — напоминает Тэхён, слегка отстранившись.
— Ты тоже, — отвечает Чонгук едва-едва слышно.
— Поэтому я и хочу принять ванну вместе. Если ты чего-то смущаешься, скажи мне об этом.
Чонгук не смущается, но очень взволнован — весь этот день оказался ужасно наполненным настоящим калейдоскопом эмоций, и от них у него голова идёт кругом. Но всё, что он может секундой спустя — это обхватить лицо своего господина и шепнуть тихое: — Я не смущаюсь своей наготы. Не перед тобой, знаешь ли. Мне больше не стыдно.
— Боюсь спросить, почему ты поменял своё мнение, — негромко смеётся Тэхён, ласково чмокая его в кончик носа, а после — легко поднимаясь и уходя в сторону ещё одной двери, что ведёт из покоев. Чонгук же получает возможность бегло осмотреть комнату, в которой находится: светло-голубые тона, позолота и белое дерево. Изящество мебели, балдахин над кроватью, резные кресла и мелкие чайные столики — он будто бы оказался в покоях главных героев любимых книжных страниц о принцессах и принцах. И ванную комнату мельком тоже видеть изволит: цветовая гамма всё та же, но в центре, кажется, не просто расположена ванна, а что-то вроде небольшого бассейна, который Тэхён прямо сейчас и заполняет тёплой водой.
— Мне просто подумалось, что при таком раскладе мне тоже представится честь увидеть тебя обнажённым, —на локтях приподнявшись, немного повышает голос Чонгук — и слышит заливистый смех перед тем, как граф появляется в дверном проёме опять, на ходу расстёгивая свой наверняка дорогущий жилет.
Который на пол бросает, глядя ему прямо в глаза с любопытствующим:
— В тебе много прыти для человека, у которого ещё не было занятий любовью.
— Я просто сильно моложе, — игриво поддевает Чонгук, склонив к плечу голову и чувствуя себя внезапно уверенным.
Но ненадолго, потому что незамедлительно слышит:
— Хочешь раздеть меня?
Господи.
— А... — и сразу бравада спадает, как он сам с нервным смехом падает на спину. Перина кровати до ужасного мягкая — не чета его собственной, а покрывало сделано из роскошного синего бархата. Наверняка оно стоило, как три Чонгука за раз. — Ты не можешь говорить мне таких вот вещей! — И почему же? Мы с тобой только что делали вещи друг с другом, — совершенно бесстыдно замечает Тэхён, подходя к своей постели вплотную и раззадоривая юношу каждым брошенным словом. — Насколько я знаю, тебе очень понравилось, — добавляет с улыбкой в бархатных нотах низкого голоса, ложась рядом с ним и беззастенчиво тыкая пальцем под рёбра. Чонгук от внезапной щекотки порывисто дёргается, но не улыбаться не может в ответ. — И после этого ты боишься меня раздевать?
— Я не боюсь тебя раздевать, — нахмурившись и выпучив губы, отвечает Чонгук, повернув к нему голову и разбиваясь о выражение абсолютной расслабленности в совокупности с нежностью на этом красивом лице. — На самом деле, мне бы очень хотелось, — добавляет уже куда тише. — Но очень неловко.
— И почему же?
— Как часто ты раздевал тех, кто был выше тебя по статусу и положению в обществе?С весельем вновь губы поджав, Тэхён без тени стыда отводит глаза, а после, не выдержав, негромко смеётся:
— Уверен, что хочешь узнать?
— Уверен, что не хочу, — буркает юноша, тыкая его пальцем под рёбра в ответ. Граф смеётся значительно громче, перехватив его руку, а потом тянет его на себя, заставляя вновь усесться на свои невозможные бёдра.
Снизу вверх смотрит. Такой невозможно счастливый, с глазами, невероятно сияющими и преисполненными лаской и нежностью — тёмные волосы растрепались по покрывалу кровати, на вспухших губах растянулась улыбка, адресованная только Чонгуку.
— А я всё же отвечу, — говорит без тона серьёзности, но перехватив запястья Чонгука, чтобы поднести пальцы чужие к тугим пуговицам на своей белой рубашке. — Я ни единого раза за всю свою жизнь не раздевал тех, кто был выше меня по статусу и положению в обществе.
— А от меня этого требуешь! — скорее для переливания из пустого в порожнее отвечает Чонгук, начиная кропотливый процесс избавления одного невероятного молодого мужчины от какой-то там лишней одежды, которая непонятно, зачем ему нужна оказалась.
— Склонен считать, что каждый человек проживает свой собственный жизненный опыт, — глубокомысленно изрекает Тэхён даже не думая скрыть в голосе нотки ехидства.
— А я склонен думать, что ты будешь раздевать себя сам!
— Правда? — вскинув брови в веселье, интересуется молодой господин.
Чонгук, на него сверху вниз глядя, только вздыхает:
— Неправда, конечно. Ты всё ещё владеешь мной полностью. И телом, и мыслями, и даже чувствами, так что, да, Тэхён, конечно, я готов отдать жизнь за то, чтобы увидеть тебя обнажённым. Я ещё молод, как я и сказал, в моём возрасте хочется смотреть на такое! Как в твоём — точно не знаю... — и мерзко хихикает, когда его не сильно шлёпают прямо по кисти с совершенно не обиженным «Эй!». А затем, улыбаясь, оголяет чужую безволосую грудь, резким движением полы многострадальной рубашки распахивая.
У Тэхёна красивое тело. Оно в меру рельефно и визуально выглядит мягким, податливым, невзирая на контур проступающих рёбер, а ореолы сосков аккуратные, тёмные — Чонгук, не сдержавшись, проводит ладонью по чужой грудной клетке, и с удовольствием чувствует, как граф слегка приподнимается, чтобы подставиться под это касание.
У него мягкая бархатистая кожа — Чонгук в восхищении. Хочется поцеловать до невозможного, однако тогда они никогда не пойдут отмываться от результата былых интимных утех: ощущения в паху весьма дискомфортны, и несмотря на то, что молодой господин вновь его бёдра оглаживает, это не позволяет отвлечься от них. Хотя он вновь становится невозможно чувствительным — стоит только подумать о характере этих движений чужих длинных пальцев от колен прямо к торсу, нельзя не стать таковым.
В этих касаниях не только нежность и ласка. В них также присутствует моральная сила в львином количестве, а также уверенность. Этими действиями Ким Тэхён будто бы ему сообщает: «Я всегда знаю, чего мне именно хочется, и я всегда получаю желаемое. И сейчас я, граф Ким, хочу только тебя. И впредь буду хотеть, не сомневайся».
Чонгук не сомневается в этом ни единой минуты, а Тэхён, выдохнув шумно, это лишь подтверждает, когда, отняв от его бёдер свои невозможные руки, тянется к чужой просторной рубахе с уверенным:
— Сними её.
— Прямо сейчас? — он сидит таким образом, что нет-нет, однако же чувствует, как наливается кровью в штанах человека под ним, и это одновременно и льстит, и смущает.
— Сможешь не обращать на это внимания? — очевидно, заметив неловкость, неожиданно мягко просит Тэхён там, внизу, а после — вздыхает, сжимая свои виски нижней частью ладоней и зарываясь пальцами в волосы: — Это безумие. У меня от тебя столько эмоций, мой одуванчик, что я плохо могу контролировать тело. Совсем как какой-то юнец. Прости меня, хорошо?
— Мне это... нравится, — с неловкой улыбкой отвечает Чонгук, стягивая через голову свою же рубаху и оглаживая собственные тёмные пряди. — Просто ново. И непривычно.
— Что именно?
— Что меня кто-то... — и, ощущая, что вновь алеет щеками, заканчивает: — ...хочет. Особенно ты. Когда речь идёт о тебе, я как будто теряю рассудок. То ужасно смущаюсь, то говорю странные вещи, то... ещё что.
В этот момент Тэхён смотрит ему прямо в глаза.
А после — улыбается нежно, протянув к нему руку и мягко за подбородок оглаживая:
— Это взаимно, — произносит негромко. — Я чувствую то же, что и ты перечислил, Чонгук.
— Ты не краснеешь, как какой-то дурак, каждые пару мгновений! — возмущается тот, глаза отводя.
— Если бы ты чаще смотрел на меня, ты бы увидел, что я делаю это столь же часто, как ты, — смеётся негромко молодой господин.
А после вынуждает его скатиться с себя, берёт за руку и провожает к соседней двери. Чонгук не ошибся: помимо обычной ванны здесь также есть и небольшой бассейн посередине, который Тэхён сейчас и наполнил{?}[если вдруг что, то у меня метка девятнадцатый век стоит, что значит, что трубопровод уже есть, так что ванная имеет право на то, чтобы заполняться самостоятельно!].
Раздевшись догола, граф не смущается. Или смущается, но не показывает, однако Чонгук — кто бы мог сомневаться! — делает это за них двоих, кажется. Вид господина, целиком обнажённого, бесконечно волнует — тот, ни капли не струсив, подходит вплотную, чтобы оставить на его лбу очередной поцелуй:
— Жду тебя, одуванчик. Хочу потереть тебе спинку.
И, не оборачиваясь, подходит к краю бассейна, в который осторожно спускается, а после — садится. Чонгук, в свою очередь, сделав глубокий вдох и сразу же выдох, тоже тянет с себя свои штаны несуразные, а после — присоединяется скромно.
Тэхён на него в этот момент демонстративно не смотрит — явно чтоб не смущать. Но делает хуже: ныряет, а вынырнув, зачёсывает назад мокрые волосы. Чонгук ощущает, как дыхание снова шалит: по помещению идёт волна тепла от воды, но самый страшнейший шторм бушует в груди одного мальчишки-садовника.
Разве человек может быть настолько прекрасным?
Видимо, может. Ведь граф Ким существует. Вот он: повернулся к нему с широкой улыбкой, с каплями влаги, что так красиво блестят на его смуглой коже, и с водным скоплением в острых ключицах. Руку протягивает. — Чонгук в ответ тянет свою и позволяет подтащить себя ближе, в объятиях сжать и мягко расположиться между чужих ног.
Тэхён прижимает его к своей влажной оголённой груди и ласково целует в висок со спины. Чонгук же, глаза прикрыв, выдыхает расслабленно — его как-то разом отпускает всё былое смущение: даже тот факт, что телом своим он сейчас ощущает то, что обычно скрываемо людьми под одеждой, его не беспокоит.
В конце концов, граф абсолютно спокоен и заставляет его тонуть в той выразительной нежности, которой у него для Чонгука достаточно. Так почему юноша должен сейчас беспокоиться? Разве кто-то давал ему повод?
— Ты прелестен, мой одуванчик, — урчит господин ему на ухо.
— Не прелестнее тебя, — выдыхает Чонгук, не размыкая собственных век.
— Оспорю.
— Не смей.
— Ого, — и чужая грудь снова несильно трясётся под натиском тихого низкого смеха. — Мой мальчик смелеет с каждой минутой, как я погляжу.
И в это мгновенье Чонгук к нему поворачивается. Так, чтоб лицом — прямо к лицу, сердцем к сердцу прижаться и быть ближе, теснее.
Нежнее.
— Скажи ещё раз, — просит на выдохе в губы чужие.
— Что именно? — Тэхён вновь улыбается. Ответ знает, но хочет услышать, и юноша даже не смеет отказывать ему в этой прихоти.
— Тэтэ, пожалуйста, скажи ещё раз, что я твой, — просит на откровенном порыве. — И говори это почаще, пожалуйста. Я хочу быть твоим, понимаешь?
— Целиком?
— Целиком.
— Навсегда?
— Навсегда, — подтверждает Чонгук, а после — неловко тушуется. — Это глупо, наверное?..
— Это не глупо, мой одуванчик, — отвечают ему совершенно серьёзно. — Твоя искренность, все твои чувства —это то, что всегда будет с тобой. Твоя самая главная ценность, которую у тебя никто никогда не отнимет.
— Но я же мужчина! — сетует. — Разве должен мужчина быть эмоциональным настолько?!
— Ты мужчина, — не спорит с ним граф. — Но это вторично.
— А что же первично?
— В первую очередь ты человек. И тот факт, что у тебя есть член между ног, не должен диктовать тебе, как много чувств ты обязан кому-то показывать, — и Тэхён, вновь мягко ему улыбаясь, указательным пальцем тыкает в нос. — Взгляни на меня. Я взрослый мужчина, правильно?
— Правильно.
— И, как ты думаешь, что я к тебе чувствую?
Чонгук отводит глаза, а потом лишь только и может, что головой покачать в отрицании с робким, стеснительным вздохом:
— Мне страшно загадывать. Вдруг я ошибаюсь?
— Тогда я тебе полно и честно озвучу. Я без ума от тебя с первых минут нашей встречи: как только увидел с Германом рядом, так сердце удар пропустило. Подумал ещё: «Что за очаровательный юноша? Мне так хочется узнать его ближе!», — и, покрепче обняв, продолжает: — И сейчас понимаю: я не ошибся. Я безгранично влюблён в тебя, мой одуванчик, — и у Чонгука ухает сердце. — В твою душу, честность, мысли — одним словом, в твою светлую голову. И всё, что мне хочется — лишь тебя радовать. А ещё — сильно баловать, если ты мне разрешишь. Я хочу до самой старости тебя узнавать, уважать. А ещё знаешь, что?
— Что же?.. — едва-едва слышно шепчет юноша, глядя ему прямо в глаза.
А Тэхён, снова нежно чмокнув его во вспухшие влажные губы, заканчивает оглушительным шёпотом:
— Я хочу с тобой разговаривать. Узнавать тебя каждый день.
— Даже тогда, когда будешь знать всё обо мне?