𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

Туда.
Он вот-вот лишится всех чувств за раз: господин отстраняется, но недалеко — ровно настолько, чтобы можно было увидеть поволоку в чужих карих глазах и чёрный зрачок, что почти полностью закрыл собой радужку. И ресницы, конечно — тёмные, длинные. Мог бы Чонгук рисовать, он бы погиб от голода с жаждой, потому что не мог бы перестать изображать своего господина в попытках передать его красоту.
Но Чонгук не умеет. Но умеет быть очень отзывчивым, непомерно чувствительным, а ещё — откровенно сдающимся и разочарованно стонущим в робкой попытке получить новую порцию ласки, пока там, внизу, его пах накрывают большой горячей ладонью. Возможно, на этом моменте он дёргается, как испуганный заяц, но глаз от чужих, бесконечно внимательных и непомерно заботливых, отвести просто не в силах. А потому — тонет в чужом пристальном взгляде, позволяя трогать себя уже по-особенному сквозь ткань простых рабочих штанов.
— Одуванчик... — хриплый шёпот графа звучит сегодня особенно: в чужом низком голосе прибавилось той хрипотцы, что создаёт ассоциацию с остывающими в камине углями холодной зимой. У юноши опыта нет, однако нутром понимает: то тлеет желание внутри молодого мужчины, который сейчас дарует ему новизну в ощущениях. Однако молодой господин бы не был собой, если бы, сухо сглотнув, не продолжил: — Если ты этим напуган или же просто не хочешь, я немедленно остановлюсь.
— Я н-не напуган, — он напуган до ужаса, и это очень заметно: взгляд графа смягчается, а рука, та самая, что только что накрывала сквозь ткань возбуждение, поднимается, чтобы была возможность покрепче обнять. Посадить на коленях плотнее: настолько, что Чонгуку становится невыносимо неловким прижиматься своим возбуждением к его животу. Сейчас, в таком положении, когда две большие ладони бережно и невероятно спокойно лежат у него на спине, юноша чуточку выше — Ким Тэхён вынужден слегка приподнять голову, чтобы иметь возможность смотреть своему подчинённому прямо в лицо. — Ладно... — со вздохом признаётся Чонгук и видит улыбку нежнейшую, что проявляется в кончиках чужих вспухших губ. — Я очень напуган, — признаётся, нервно губы облизывая (и замечая, как взгляд карих глаз внимательно наблюдает за этим простейшим, казалось бы, действием). — Но это вовсе не значит, что я... не хочу, — дыхание очень тяжёлое. — Я вам... — и сам шумно сглатывает. — ...доверяю, мой господин. Так доверяю, что доверяю вам власть как над душой своей, так и над телом.
Последнее он произносит едва-едва слышно, неотрывно глядя графу прямо в глаза. И потому замечает, как взгляд их вновь бескрайне смягчается, из немного взволнованного становясь мягким, расслабленным — ладони прижимаются к спине юноши крепче, а шёпот, хриплый, но бескрайне отчётливый врезается в уши:
— Чонгук.
— Слушаю вас... — неловко бормочет садовник, вновь задыхаясь, когда чувствует скольжение рук чужих вниз, к ягодицам — цепкие пальцы снова сжимают, но на этот раз не просто уверенно, а вполне себе по-хозяйски. С другой стороны, почему бы и нет? В конце концов, Чонгук только что сообщил своему господину, что готов принадлежать ему полностью, до всего своего абсолюта.
— Я хочу, чтобы ты перестал звать меня своим господином, — граф подаётся вперёд, так, чтобы опалить горячим дыханием шею; спровоцировать настоящие табуны мурашек по телу Чонгука, вынудить впиться пальцами в свои сильные покатые плечи.
Он такой потрясающий — наверное, таких и называют с большой буквы Мужчина: ни разу за всю свою недолгую жизнь не доводилось Чонгуку столько испытывать к одному человеку и так пылко отмечать в нём сотни положительных качеств. Тактичен, вежлив, нетороплив — все мысли в духе «Почему же он не хочет меня?», которые приходили юноше в порывах отчаяния, сейчас, наконец, приобрели красноречивый ответ.
Ким Тэхён до этой поры не касался Чонгука иначе, кроме как с лаской и нежностью, лишь потому, что глубоко его уважает.
— А как вы хотите, чтобы я вас называл?
— Наедине — просто Тэхёном. И любым производным, которое тебе только придумается, — отвечают ему, прижимаясь губами к основанию шеи: — И, прошу, только на «ты».
Прямо сейчас знаменитый граф Ким просит Чонгука, простого садовника, не просто обращаться к нему неформально, понимает неожиданно юноша: благо, всегда сообразительным был. Своими словами о любых производных от столь прекрасного имени господин, нет, Тэхён даёт понимание: он тоже, как и любой живой человек, нуждается в заботе и ласке. Нежных прозвищах и обращениях, том самом плече, которое Чонгук так отчаянно жаждал подставить ему, но не знал до этой поры, как предложить.
— Хорошо... — запинается, но только затем, чтобы добавить негромкое: — Тэтэ.
И в это мгновение, стоит лишь произнести заветные пару слогов, поцелуи по шее становятся крайне уверенными, а хватка на ягодицах — напористой. Чонгук громко всхлипывает, когда его вжимают в себя столь чувствительной частью внизу его тела. Шею терзая, сажают на колени плотнее, позволяют почувствовать, что граф тоже к нему, мягко говоря, неравнодушен, но целовать не прекращают: бёдра юноши немилосердно дрожат, он впивается пальцами в дорогую рубашку столь сильно, что боится оставить синяки там, под ней, однако не может не подаваться пахом в ответ на красноречие иных толчков снизу-вверх. Эмоций за край: всхлипывая и стараясь не стонать слишком громко, он прячет лицо, безгранично пылающее, в основании шеи Тэхёна и жмурится, растворяясь в чужом доминировании над собственным телом.
Ему так нравится, Господи. И то, как граф дарит ему несильный укус прямо в шею на особенно сильном толчке сквозь слои ткани, которая сейчас кажется лишней, тоже нравится очень. До вспышки под веками, до громкого аханья: пальцы Тэхёна с его ягодиц переходят на талию, сильно цепляясь на последних движениях, и глухое рычание на ухо, едва-едва слышное, звучит невообразимейшей музыкой.
Чонгук впервые приходит к финалу благодаря кому-то другому — и даже не подозревал до этой поры, как остро может прочувствоваться эта влажная нега, что будто узел какой, резко развязывается внизу живота сладчайшей судорогой. И не мог даже догадываться, как уязвимо может себя ощущать человек мгновением после — когда пелена удовольствия отступает назад, оставляя наедине с суровой действительностью.
Замерев, он продолжает сидеть, сильно прижавшись к своему господину: Тэхён же, дыша тяжело, аккуратно придерживает юношу вновь со спины, а затем осторожно облокачивается на спинку своего роскошного кресла, увлекая того за собой — мягко прилечь на своей широкой груди и хорошо отдышаться.А Чонгук себя чувствует... маленьким. Хрупким, потерянным, начинённым эмоциями, и их так много становится, что он снова всхлипывает. Тело под ним напрягается — ну точно, услышал, и голос, который разливается по тишине кабинета, звучит крайне мягко, однако тревожных нот скрыть не в силах:
— Одуванчик, что тебя напугало? Или расстроило? Расскажи мне, пожалуйста.
— Меня... не напугало, — признаётся Чонгук, носом вжимаясь в чужую ключицу и дыша тяжело-тяжело: уже не от силы оргазма, а от размеров той нежности, которую он сейчас чувствует по отношению к молодому мужчине, который готов о нём позаботиться. — Это эмоции... Тэтэ.
Тэхён под ним расслабляется. А после — целует в макушку, обнимая покрепче и начиная ласково гладить его по спине. Мальчишка отлично может расслышать его сердцебиение в эту минуту: оно уже равномерно и сильно. Так может стучать сердце того, ктонаходится в абсолютном покое — и понимание, что рядом с Чонгуком Тэхёну уютно, заставляет оцепенеть.
Прямо сейчас граф Ким обнимает его, абсолютно расслабленный, и ласково целует в макушку.
Нет, не граф Ким.
Тэхён.
Тэтэ.
О, Господи.
— Могу ли я ещё каплю побыть с тобой немного фривольным? — а в низком голосе — улыбка широкая и даже слышится смех.
— Я же уже дал понять, что тебе можно всё, — бормочет Чонгук, вновь ужасно смущённый.
— Ты даёшь себе понимание в том, что я запомню эти слова и буду использовать их в угоду своих отвратительных целей? — широкая грудь сильно вибрирует, а негромкий, однако счастливейший смех ласкает слух не хуже, чем поцелуи — губы и шею до этого.
— Твои цели не могут быть отвратительными, — бормочет Чонгук,вновь цепляясь за чужую рубашку и чувствуя, как начинает пробивать изнутри рёбра от перспективы того, что он хочет озвучить. Но заставляет себя не молчать: — Потому что ты весь потрясающий.
Смех стихает мгновенно. А затем его сгребают в охапку и самым постыднейшим образом тискают, заставляя на себя посмотреть: лицо зацеловывают до ужаса быстро, а Чонгук, крепко зажмурившись, не может прекратить улыбаться, мгновенно ломаясь от такого количества нежности.
— То есть, я могу быть несколько дерзким? — уточняет Тэхён ему прямо в губы. Дразня, но не целуя, и Чонгук почти снова разочарованно стонет от очередной лёгкой игры.
— Да, Тэтэ. Ты можешь.
И ойкает, потому что граф поднимается, легко его подхватив, после чего через плечо перекидывает и бережно несёт прямо на выход, где отпирает замок на двери и прислушивается.
В коридоре царит тишина. Тогда господин быстро выходит из своего кабинета как был — с ценной ношей, и на попытку юноши возмутиться такому раскладу заговорщически шикает.
Так они минуют несколько резных красивых дверей, а потом Тэхён толкает одну и Чонгук не сразу осознаёт, где они оба находятся. А как понимает — враз цепенеет, поскольку уверен: не каждый может войти в покои графа Ким.
Хотя, с другой стороны, и он сюда не вошёл. Его сюда принесли, предварительно спросив разрешения — следует, кажется, впредь уточнять, на что именно Чонгук соглашается.
А Тэхён, в свою очередь, мягко положив его спиной на свою же кровать, нависает сверху с широкой улыбкой и уперевшись локтем в перину справа от его головы.
И, вновь клюнув в губы, бормочет:
— Я хочу наполнить нам ванну. Поплаваем вместе?
— Разве ванну тебе обычно наполняют не слуги? — глядя на него снизу-вверх, блеет Чонгук, растерявшись.

*****************************************
😎🌹