𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Всё так серьёзно? — а в низком голосе улыбкой сквозит.
— И всё так... впервые, — робко напоминает Чонгук.
— Я помню, мой одуванчик, — и юноша чувствует, как к его лбу прижимаются эти столь невозможные губы. — Я помню всё, что с тобой связано. Веришь?
Причин усомниться в себе граф ему не давал — и отчего-то есть вера в то, что и позже не даст.
— Безоговорочно.
— Разрешишь поцеловать себя ещё раз? — а пальцами зарывается в волосы. Это чувство знакомо: Чонгук подаётся затылком назад навстречу большой тёплой ладони, чтобы этот контакт был плотнее. И чувственнее. Столь откровенно ластится, а боится глаза открыть всё ещё — боже, какой же он глупый. И очевидно влюблённый.
Хотя в Ким Тэхёна не просто нельзя не влюбиться: в него не влюбиться запрещено. Особенно таким дуракам, как Чонгук. Или чертовски везучим, тут уж как посмотреть, ведь прямо сейчас его так обнимают и столь нежно целуют в лучах тёплого солнца.
— Вам не нужно спрашивать моего разрешения. Просто целуйте, пожалуйста, — просит.
И господин просьбу выполняет немедленно: второй поцелуй уже немного иной — уверенный и с приоткрытым ртом, что пускает на пробу внутрь язык. Чонгук совершенно не знает, что ему нужно делать, но явно стоит расслабиться и позволять графу делать то, что ему только вздумается — например, обучать его таким поцелуям.
Это тот самый научный гранит, который юноша готов грызть бесконечно. Но сейчас — кратковременно: со стороны входа в конюшню доносится шум голосов, и владелец имения вынужден выпустить своего одуванчика из крепких объятий, принуждён разомкнуть поцелуй. Улыбнуться ему широко-широко, совершенно по-искреннему, почти что по-детски — и в это мгновенье Чонгук острейше чувствует щемящую нежность, что она его душит.
Граф прикладывает палец к губам и подмигивает. Взрослый мужчина, чьё имя знает почти вся страна, сейчас изволит с ним, простолюдином, играть, и когда эмоции эти рвутся наружу, озаряя это лицо, Ким Тэхён будто и впрямь молодеет на десяток лет. У него россыпь морщинок у прекраснейших глаз, которые сияют искренним счастьем — Чонгук готов поцеловать из них каждую; и губы, от их ласк припухшие, выглядят нежными. А знание, насколько они невероятно умелые, будоражит сознание.
Чонгук к нему тянется. Но вынужден сделать два шага назад, поскольку в конюшню заходит Герман, ветеринар с фамилией Грей, а также второй конюх по имени Маркус. Граф, руки раскинув, встречает врачевателя своих скакунов с невероятным радушием и заводит одну из тех самых бесед, которые ни к чему не обязывают, однако носят беззаботный и добрый характер. Чонгук, замерший у денника Генреетт, слышит предложение своего господина после осмотра пропустить бокальчик вина и пообщаться о грядущих в городе скачках, ветеринар отвечает активным согласием, а после этого оба уходят в соседний проход.
— А ты чего тут? — удивляется Герман, открывая денник Генриетт и кидая той охапку хорошего сена. — Потерялся, а?
— Ну, можно и так сказать, — качает головой новый садовник имения. — На самом-то деле, просто пришёл пообщаться с животными.
— А, понимаю! — говорит ему конюх. — Меня и самого они успокаивают.
...«А меня — будоражат», — размышляет Чонгук, три недели кряду живя как на иголках. В хорошем смысле этого слова: он отложил своё жалованье, которое господин несколько дней назад ему выплатил на глазах у вездесущей тётушки Сюзи, что скрупулезно изволила пересчитать каждый пятак, но совершенно лишила их обоих возможности какого-либо иного контакта. Отложил — а всё потому, что невольно вдохновился примером Тэхёна и решил во что бы то ни стало научиться уверенно ездить на лошади, чтобы со временем приобрести не средство передвижения, а непосредственно друга.
Чонгуку безумно хотелось бы о ком-то заботиться, но для того, чтобы не оплошать, необходимо хорошо обучиться. И именно это — причина, по которой он, как только выдаётся свободное время, начинает торчать в господских конюшнях. Здесь всегда тихо — нет-нет лишь, да нарушит покой лошадиное фырканье, — пахнет сеном или овсом с отрубями. Он ездить совсем не умеет, но научить его некому: к графу даже после тех поцелуев подходить он боится, потому что совсем не уверен, что может о чём-то просить. Их отношения носят определённый характер: тот самый, где вновь лишь встречи украдкой, ведь граф, будучи чертовски уставшим, зачастую даже не выходит на улицу, а Чонгук не совсем понимает, можно ли ему заходить к нему в кабинет. И с одной стороны он, невозможно тоскующий по конкретным прикосновениям, до невероятного сильно хочет вбежать по уже знакомым ступеням наверх, а с другой — совершенно не знает, что ему делать.
Например, как миновать Генриха, что очевидно. Недопустимо, чтобы прислуга по прихоти тревожила господина Тэхёна — и уж с чем-чем, а с этой обязанностью дворецкий точно прекрасно справляется. Особенно в этот период: тётушка Сюзи как-то посетовала, что молодой господин сейчас только и делает, что сводит цифры в своём кабинете, потому что «срок подошёл», и не знает ни отдыха, ни малейшего сна.
Глядя на любопытную морду — ну, конечно же! — Генриетт, Чонгук крепко задумывается. С одной стороны, граф уже неоднократно давал ему понимание, что очень рад его видеть. Трогал его — без какой-либо пошлости — и целовал до остановки сердечной, дарил подарки и мельчайшие крупицы внимания — любые из тех, что удавалось урвать, пока Чонгук не был занят работой по саду, а молодой господин — своей сложной работой. Так значит ли это, что попытаться всё-таки стоит?..
Первое, что Чонгук всё-таки делает после того, как решительно направляется в дом — это тщательно отмывает себя от пыли и грязи, которая скопилась на нём за очередной день работы в саду. После чего, сделав череду глубоких вдохов и выдохов, он всё-таки отправляется в дом господина — на кухню в надежде повстречать там тётушку Сюзи, которая могла бы помочь.
И — чудо! — сегодня ему невероятно везёт: та занята разговором с Арманом о том, что граф снова ест мало, отчаянно сетуя, что необходимо решить вопрос с его приёмами пищи. Какое-то время ни повар, ни экономка его не замечают, и по этой причине юноша вынужден негромко откашляться, привлекая внимание.
— Мой золотой! — вздрогнув, тётушка Сюзи к нему оборачивается: на лице — невероятная радость. — Проголодался? Выглядишь... — и с головы до пят его взглядом окинув, тянет задумчиво: — ...статно. Что-то случилось?
— Я бы хотел... — щёки краснеют: о, Боже, ну как же отчётливо он это сейчас ощущает. — Попасть к господину Тэхёну, если это возможно.
— Господин Тэхён сейчас... — начинает было Арман, но замолкает, когда экономка, враз посерьёзнев, вскидывает пухлую ручку, призывая молчать. После чего внимательно смотрит Чонгуку прямо в лицо, сощурившись пристально, а затем её миловидное личико принимает выражение невероятнейшей хитрости:
— Нет ничего невозможного, милый. Идём.
— Но ведь господин велел никого к нему не пускать!.. — вновь пытается вставить повар своё веское слово, однако же она на него зыркает, вздыхая не без раздражения:
— Арман, дорогой.
— Слушаю? — Ты такой идиот, я иногда поражаюсь! — и, оставив того хлопать глазами, хватает Чонгука за рукав белой рубахи, чтобы потащить его за собой, сварливо бормоча: — Никого тут не слушай, ишь, развелось моралистов! «Господин велел не пускать» — ага, щаз! Может быть, их не велел, но с тобой-то вообще другой разговор, — и, обернувшись через плечо, ему игриво подмигивает: — Правду я говорю, а? Скажи!
— Тётушка Сюзи, мы не!.. — начинает было Чонгук, желая провалиться сквозь землю, однако же, впрочем, идя за ней покорным телёнком.
— Ой, не заливай, — отмахивается от него экономка, проводя его по широкому холлу к той самой лестнице, где им уже когда-то доводилось бывать. — Мне-то не ври. Любовь у вас?
— Нет...
— Пока нет или ещё нет? — хмыкает женщина, не теряя своей воинственности. Если сейчас им на пути и правда попадётся дворецкий, то Чонгуку его уже заранее жаль: она его уничтожит. Стоит думать, что спустит вниз головой по этой же лестнице, устланной дорогим пушистым ковром.
— Мне кажется, или в этом вопросе... что-то не так?.. — осторожно он уточняет, и неожиданно тётушка Сюзи останавливается посреди широких ступеней (да столь резко, что юноша едва её не сшибает) и, повернувшись, цепко хватает его пальчиками аккурат за предплечья.
Чтобы встряхнуть. К слову, достаточно сильно. А после — вскинув гордо лицо, ответить самоуверенно:
— Нет, дорогой. В этом вопросе всё именно так. Граф тебя ожидает, — указав указательным пальцем в сторону пролёта, что устремляется выше, добавляет она.
— Но ведь его не предупредили, — мягко замечает Чонгук. — Как он может меня ожидать?
— Сдаётся мне, милый, что он тебя всегда ожидает. Ступай уже, сколько можно стоять, что ты как девственница в первую брачную ночь! — восклицает и, хорошенько подпрыгнув, стукает юношу по лбу... да, веерочком.
— Но ведь я действительно... — начиная слегка веселеть, начинает Чонгук, на что женщина издаёт возмущённое «Ах!» и вновь знакомит аксессуар с его головой:
— Совсем умом тронулся мне говорить о таких личных вещах, бесстыдник какой! Этому тебя кто научил?! Герман небось?! Ух, задам я ему трёпку, можешь мне верить, так ему по башке настучу его деревянной, что он не просто конюхом не сможет работать — его даже в качестве топора на задний двор дрова рубить не возьмут!
Что именно она хотела этим сказать, Чонгук уточнить не успевает: кипя, как котелок, тётушка Сюзи незамедлительно подбирает пышные юбки и начинает быстрый спуск по ступеням. Всё, что успевает — так это, всё ещё улыбаясь, крикнуть ей вслед:
— Спасибо большое, что помогли!
— Не хочу тебя слушать, нахал! У меня от тебя и речей твоих под чепцом уши завяли!— Спасибо! — начиная смеяться, повторяет Чонгук.
— Не слышу ни единого слова, позорник!
— Вы самая лучшая, тётушка Сюзи!
— Ладно, — раздаётся весьма удовлетворённое уже сильно внизу: — Наглец, который знает, как растопить женское сердце! Тьфу на тебя!
Чонгук лишь только и может, что головой покачать, после чего, вздохнув, подбирается внутренне: сердце предсказуемо вновь начинает стучать до невероятной неистовости, стоит лишь только представить, что уже совсем-совсем скоро ему предстоит толкнуть от себя дверь в кабинет господина. Господина, который его совершенно не ждёт — а вдруг разозлится? Прочь погонит, даже не выслушав? Попросит зайти когда-нибудь позже?
Чонгук поймёт любую реакцию на свой внезапный визит, и примет любую. Но пылкая страсть, что кипит в его венах в совокупности с разрушающей изнутри невероятнейшей нежностью, подсказывает с внезапной уверенностью: любая реакция, кроме как мягкое «Здравствуй, мой одуванчик», почему-то разобьёт ему сердце. Несильно — конечно, несильно, ведь он всё понимает! — но оно, глупое, хрупкое, треснет. Потом всенепременно склеится заново чужими руками, но сейчас — в этом моменте — ему до невероятного страшно.
Он стучит крайне неловко: кулак сильно дрожит и костяшки скользят по гладкому дереву двери. А приглушённо-уставшее «Генрих, ну что там ещё?», которое слышится, и вовсе не внушает доверия. Чонгук мнётся с пару мгновений, но не позволяет себе заставлять графа ждать долго и робко нажимает на ручку, чтобы скользнуть внутрь комнаты, в которой ему уже доводилось бывать, затворить за собой и кротко застыть в неловком молчании.
Господин действительно выглядит чертовски уставшим и на него даже не смотрит. Большой стол завален бумагами, настоящими кипами, над одной из которых Ким Тэхён сейчас и склонился, что-то изучая крайне внимательно. Обратная сторона жизни на широкую ногу — чтобы иметь возможность хорошо зарабатывать, нужно порой столь же много работать, особенно когда хочешь вести дела самостоятельно. Холёный пиджак светло-синего цвета небрежно переброшен через высокую спинку роскошного кресла, на котором молодой господин в данный момент изволит сидеть; рукава белой рубашки закатаны до острых локтей; синий жилет, что темнее пиджака на пару-тройку тонов, небрежно расстёгнут, совсем, как и ворот рубашки, а причёска, обычно столь аккуратная, сейчас немного взлохмачена. Всё выглядит так, будто граф несколько раз в острой задумчивости или в невероятной досаде запускал в волосы пальцы, явно не готовый к тому, что к нему кто-то пожалует — оно и понятно, прислуга, как было велено, не рискует тревожить. И даже в позе того, по кому у Чонгука так стучит изнутри о грудину, сквозит невероятной усталостью прошедших недель: сильные покатые плечи немного ссутулены, движение, которым молодой господин убирает один из листов, выглядит слегка хаотичным, пусть и всё ещё плавным природно.
Точно прогонит. Ему явно не до Чонгука и его любовных метаний — в голове проносится быстрое, и сразу же через мгновение после этой едкой, расстроенной мысли, Тэхён изволит поднять свою голову и увидеть его на пороге.
Сначала словно бы не понимает: тёмные брови взлетают в растерянности, а изящный изгиб полных губ изгибается в удивлённую «о», когда граф взглядом окидывает своего внезапного гостя. В эту минуту Чонгук может хорошо его разглядеть: лицо от измотанности немного осунулось, под глазами залегли пока неглубокие, но всё-таки тени. Однако всё это не успевает толком оформиться в доводы, поскольку фактически сразу же этот потрясающий рот изгибается в лёгкой улыбке. Растерянной, удивлённой уже очень по-доброму. А лицо проясняется, светлеет аккурат на глазах.
А потом граф, посмеиваясь неловко-растерянно, тянет с этой самой улыбкой:
— Здравствуй, мой одуванчик.
Тем самым лишая Чонгука рассудка, и юноша очень надеется не показаться влюблённым до глупого, а ещё — расцветающим от трёх столь ожидаемых слов, пусть и уверен: он определённо таков.
— Что-то случилось? — слегка склонив к плечу голову, задаёт вопрос граф. После — несколько морщится: у него явно чертовски затекли спина и шея от долгой сидячей работы. И потому, вздохнув, непрошеный гость только кивает:
— Можно и так сказать, мой господин.
— Что же стряслось? — нахмурившись, интересуется самый прекрасный в жизни Чонгука мужчина, становясь серьёзным до невозможного.
— Я... — вновь слегка заикается. — Я по вам очень соскучился, мой господин.
Сильные плечи расслабляются враз, а граф, покачав головой, отводит глаза, отодвигая кресло от нагроможденного работой стола. После чего, на высокую спинку откинувшись, смотрит на него прямо в упор, улыбаясь хитрее, и произносит:
— В двери есть ключ, мой одуванчик. Видишь его?
— Да, мой господин.
— Проверни его.
Чонгук, обернувшись, делает то, что ему было велено — рука сильно трясётся, но замок бойко щёлкает, отрезая их от целого мира и запрещая кому-либо нарушить границы их собственного. После чего, облизнув быстро губы, юноша вновь поворачивается в сторону своего господина с кивком:
— Всё готово.
И замирает, когда тот, улыбаясь ещё шире, ещё похитрее, руку протягивает с негромким и выразительным:
— Ну, раз так, то иди ко мне, чудо. И расскажи обязательно, что же такого случилось, что ты успел по мне столь сильно соскучиться за такое короткое время.
Чонгук задыхается. Не знает, как рассказать, не имеет понятия, какие слова будут уместны.
«Я по вашим поцелуям скучаю»
«Я тоскую без ваших касаний»
«Я погибаю без ваших улыбок»
«Я вяну, как какой-то жалкий цветок, когда понимаю, что не вижу вас долго. Или когда понимаю, что не знаю, как вас поддержать, ведь вы так много работаете последние дни» Вместо этого шепчет негромко:
— «Иди ко мне» — это куда?..
— А куда бы хотелось? — играя с ним, интересуется граф.
— В ваши объятия, — неловко, но честно; пылко, но скромно; негромко, но жарко.
— Туда тебя и приглашают, Чонгук, — не «одуванчик», но что-то более веское, что-то уверенное, до невообразимого мягкое и в хорошем смысле волнующее. Ему до невозможного нравится, как звучит его имя, когда графего произносит: он всегда говорит его так, будто обозначает самую великую ценность. И это заставляет его задыхаться. — Иди сюда. Давай прогоним тоску?
Чонгук подходит достаточно быстро, чтобы не показаться испуганным, коим и является, в общем-то, но достаточно медленно, чтобы успеть взять себя в руки. И к моменту, когда господин его запястья касается длинными пальцами, чтобы потянуть на себя и усадить себе на сильные бёдра, перехватив покрепче за спину, юноша почти что готов. После того, как оказывается в такой недвусмысленной близости от человека, по которому сходит с ума, он, конечно же, превращается в пепел.
А когда граф к его лбу жмётся губами и шепчет: «Я тоже по тебе безумно соскучился», душа, кажется, вовсе покидает несчастное тело мальчишки-садовника. Его нежные руки до ужаса тёплые, почти что горячие — Чонгук под очередным потоком касаний плавится воском, совсем размякает и растворяется. Господин же на это только негромко смеётся: губами создав дорожку из поцелуев, идёт по чужому виску, скулам, а в конце приникает к губам целомудренно. Но даже такой простой поцелуй не мешает молодому пылкому юноше отчаянно выдохнуть, а потом — застонать тихо-тихо. От эмоций, волнения и самых что ни на есть светлых чувств, однако после столь тихого, даже жалкого звука ладонь графа, что до этой минуты мягко покоилась у него на левом бедре, совершает скольжение. Оно широкое, мягко массирующее, до невозможного ласковое, но ощутимое — от того, что все нервы в моменте словно оголены, Чонгук чувствует его настолько же остро, насколько мог бы почувствовать укол швейной иглой.
Ведь теперь господин, всё ещё держа его в своих крепких руках, целует Чонгука влажно и глубоко, а ещё — спустя столько недель наконец даёт себе волю не робко касаться, а прикасаться особенно. Это когда юноша, что всё ещё позволяет себе сидеть на чужих сильных бёдрах, шумно вздохнув, всё-таки неловко обнимает графа за шею, прикрывая глаза в наслаждении. Пальцами в чужие тёмные волосы изволит зарыться — те на ощупь предсказуемо густые и мягкие, и он даёт себе вольность, чтобы слегка оттянуть тёмные пряди. Сам же граф, на это улыбаясь в их поцелуй, продолжает целовать его до невозможного жарко и не переставая трогать свободной рукой: теперь пальцы, не прекращая массировать, ловко смещаются с внешней стороны бедра прямо на внутреннюю. Но на этом всё не кончается, ведь в тот самый момент, когда Чонгук отчётливо чувствует, как его за губу сладко прикусывают, ладонь скользит выше.

********************************************
НОВАЯ ГЛАВА.
ЧИТАЙТЕ НА ЗДОРОВЬЕ.