𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

Видно же, что породистая, но ни родословной её тот не мог сказать, ни где приобрёл — спёр, понятное дело.
— И что сделал граф? — задаёт Чонгук новый вопрос, позволяя лошади сделать большой аккуратный укус.
— Поступил, как на его месте поступил бы любой человек, у которого есть понятие чести, — не без гордости говорит Герман. — Написал всем знатным людям по всему королевству с вопросом, не недосчитался ли кто-то из них часом молоденькой кобылки. Однако никто не жаловался на нечто подобное, и так Генриетт осталась у нас. Видал бы ты её, жуть! Тощая, забитая, шерсть в плохом состоянии, копыта сгнившие напрочь! Молодой господин сам о ней заботился первое время, никого, кроме врача, не подпускал. Даже денник сам отбивал, потребовал у нас тачку, куда навоз убирать, и вилы. И сам кормил и поил — сказал, это всё для того, чтобы животинка ощутила, что теперь нашла дом, где о ней будут заботиться.
Эта небольшая история открываетТэхёна с другой стороны, и Чонгуку почти становится страшно из-за того, сколько же скрыто позитивных граней в молодом господине. Юношу безгранично трогает чувство ответственности, которое оказалось присущим графу столь сильно. Чтобы аристократ сам выносил тачки с навозом? Кормил и поил скотину, марал руки о пыльное сено?
— Он сам её заезжал, — продолжает тем временем Герман. — Ох, и напугались же мы! Тётушка Сюзи, когда он только сообщил нам всем об этой идее, наверняка под чепцом поседела, потому что когда для Тео вызывали берейтора{?}[лошадиный учитель], так скажем, тот во время заездки козлами{?}[сленг: когда лошадка брыкается] сломал ему таз. Но господин был отчего-то уверен, что с Генриетт у него не будет проблем. Так и случилось. Думаю, это всё потому, что она его стала хорошо узнавать и сама привязалась. Знаешь, как о таких лошадях говорят?
— И как же? — «Лошадь одних рук», — объясняет молодой человек. — Это та лошадь, которая не воспринимает больше одного человека, привыкнув к нему.
— Однако же Генриетт кажется ласковой.
— До тех пор, пока ты не попробуешь поездить на ней.
Ну надо же! — и Чонгук чешет бархатистый коричневый нос: кобыла ласково лижет пальцы, что яблочным соком испачкались. А по этой миленькой девочке даже не скажешь, что под седлом она с тяжёлым характером. Однако в моменте та резко голову вскидывает, навострив уши восторженно, и начинает вновь танцевать на развязках.
Чонгуку не нужно даже гадать, чтобы понять, кто появился у входа. И, точно: обернувшись, он застывает при виде господина Тэхёна, который вновь удивляет своим внешним видом — простая рубаха из хлопка и столь же простые штаны, невероятно просторные. Ни чопорности, ни изыска, ни каких-либо богатых одежд, однако такой граф юношу особенно ранит. Как раз-таки внезапным чувством уюта, который приносит с собой и невероятным теплом, что за ним следует в такие моменты. А улыбка широкая, искренняя, которую он дарит Чонгуку, стоит им только столкнуться глазами, всё делает хуже.
И лучше в сто крат вместе с этим.
— Можно сказать, что Генриетт для меня — это не просто животное, а своего рода ребёнок, — подходя к Чонгуку вплотную, говорит ему господин. После чего, не стесняясь, руку протягивает в сторону большой умной морды, да вот только не просто накрывает храп{?}[лошадкина переносица] лошади, а кисть Чонгука, на ней в неловкости замершую — в первую очередь.
Чонгук застывает, как застывает кровь в его жилах наравне с сердцем, которое, резко споткнувшись, начинает биться с утроенной силой и становится невыносимо большим.
— Я никогда не буду стыдиться того, что мне довелось убирать за ней и кормить её самостоятельно, — продолжает Тэхён абсолютно спокойно, однако же неожиданно нежно большим пальцем оглаживает тыльную сторону ладони Чонгука перед тем, как шутливо и нежно потереть кобылу костяшками между больших умных глаз.
А в низком голосе — нежность сквозит. И непонятно, к кому: к Генриетт или к Чонгуку. Хотя навряд ли к Чонгуку, однако же мысль эта шальная ожидаемо приводит рассудок в настоящий сумбур.
Господин стоит рядом с ним: чуть выше по росту, широкий в плечах, однако пахнет он сегодня особенно — словно чем-то свежим и с отдушкой цветов. Чонгук невольно принюхивается, а ещё — ловит себя на отчаянной мысли, что хочет спрятать лицо в ткани светлой рубахи, прижаться поближе: ощущение странное, будто только так он сможет ощутить себя в безопасности, и этим одновременно пугающее.
— Потому что вам нужен былдруг?.. — произносит негромко, так, чтобы Герман, который отошёл в другой конец прохода раздать другим коням сено, его не услышал. — Или потому что вам была необходима отдушина?
Два опасных, дерзких вопроса — он не уверен, что у него есть право спрашивать своего господина о чём-то подобном. Но тот негромко, но как-то невесело всё же смеётся, а после — кивает, чтобы ответить едва различимо:
— Ты прав, одуванчик. Может быть, это будет звучать очень странно, но благодаря этой лошади я перестал чувствовать себя одиноким среди толпы людей, которая всегда была наготове скрасить мой серый досуг.
...И это был единственный раз за всю неделю, когда им удалось мельком, но всё-таки поговорить: молодой господин действительно всё ещё до ужаса занят, а Чонгук всё ещё — столь же до ужаса, однако же в сердце — по нему ужасно тоскует. И вот сейчас, во время обеда, слегка расслабляется в обществе Германа и тётушки Сюзи, слушая их болтовню и перебранку шутливую. Закончить сегодняшнюю работу в саду они с ребятами должны до заката, так что возможность отдохнуть всё-таки есть — пусть и недолгая, и после этого Чонгук всё же изволит вернуться к работе.
Господин всё-таки закупил новые туи, которые необходимо посадить так скоро, как это только возможно — и Чонгук чувствует себя уставшим, потным и пыльным, когда, едва не валясь с ног от усталости, в закатных лучах возвращается к домику, который теперь может звать своим домом.
И... замирает, потому что совершенно не ожидал столкнуться с господином Тэхёном у порога в свою же обитель.
Тот выглядит... как всегда потрясающе: отдав дань белому цвету, надел рубашку и брюки, а также жилет, однако Чонгук не успевает оценить ту красоту, что дарует сочетание образа с чужой смуглой кожей — взгляд его невольно цепляется за скромный букет одуванчиков в руках его нанимателя, а после — за то, с какой скоростью тот прячет его за свою сильную спину.
А затем, осознав, что юноша его раскусил, граф, улыбаясь смущённо, демонстрирует очередной свой подарок — улыбка в этот момент становится слегка озорной, может быть, даже проворной. Чертовски прекрасной, из-за неё снова щемит что-то в душе.
— Ты не должен был меня здесь поймать, — сообщает без тени стыда, однако же смуглые скулы покрывает румянец: такой даже за лаской золотистых лучей не сокрыть.
— А вы совсем не должны скрываться в своих же угодьях, — сообщает Чонгук, по-доброму ему улыбаясь и подходя несколько ближе в тщетных попытках скрыть тот перезвон счастья, что отражается на его вмиг поглупевшем лице.
— Но ведь это твой дом. Это я, как злостный нарушитель спокойствия, собрался совершить очередной набег на него, — в голосе графа слышится та самая ласка, которую Чонгук распознал там, в конюшне. Значит, всё-таки те интонации были дарованы вовсе не Генриетт, а ему непосредственно — это вынуждает сделать шаг ещё ближе, а потом — всё же назад в неуверенности. — Что случилось? — граф это подмечает мгновенно, а отнекиваться будет до ужаса глупо, так что Чонгук, вспыхнув до корней тёмных волос, поясняет негромко:
— Вы слишком красив, а я слишком грязен, чтобы сокращать между нами дистанцию.
— Милый мой одуванчик, знаешь ли ты, что прекрасен в любой ипостаси? — вскинув тёмную бровь, с неожиданной нежностью произносит Тэхён.
— Молодой господин, — это вырывается негромким смешком, — умоляю, прекратите говорить подобные вещи. Они чертовски смущают меня, и я совсем не знаю, как на них реагировать. Ощущаю себя глупой малолетней девицей, к которой впервые посватались.
— Посмею сказать, что ты вовсе не должен чувствовать себя таким образом, — длинные красивые пальцы сжимают хрупкие стебли цветов чуть сильнее положенного, но Чонгуку почему-то отчётливо кажется, что под ними проминается его дурацкое сердце. — То, что ты чувствуешь, делать тебя мужчиной не перестаёт. Или нам чужды эмоции?
— Но не так же открыто!
— А почему бы и нет? — и граф улыбается. — Разве не здорово, что ты так открыт к ощущениям?
— И всё-таки, — смущённо откашлявшись, поясняет Чонгук: — Вы чисты, вы в белом и вы обворожительны, а я только из сада и...
— Ты прекрасен, — прямо сообщает ему его господин.
— Я весь в земле!
— И что? Ты прекрасен, — мягко Тэхён ему сообщает.
— И в пыли! — почему он говорит что-то подобное? Что-то столь откровенное, настолько смущающее?
— И где здесь проблема? — взгляд карих глаз становится невозможно лукавым.
Чонгук мучительно стонет.
А господин даёт себе вольность в том, чтобы, уже проходя мимо него, мягко вложить в грубоватые руки цветы и, слегка наклонившись, шепнуть:
— Прекраснейший звук. Надеюсь когда-нибудь услышать его в иной обстановке.
И легко пойти по садовой дорожке к главному дому, не оборачиваясь. Но оставляя Чонгука задыхаться от волны в очередной раз нахлынувших чувств.
***Спустя ещё три недели Чонгук задыхается.
Возможно, от чувств, не исключено, что каждую ночь — мысли о графе Тэхёне плотно поселились в рассудке, не желая его впредь никогда покидать, разжигают в душе настоящий пожар, что идёт прямо от сердца. Для него всё в новинку: улыбки, подарки, касания — каждое выходит будто случайным, будто само собой разумеющимся, но вместе с тем кажется настолько естественным, правильным, что его разбивает эмоциями. Самыми пылкими чувствами, где одно светлее другого: в пылающем сердце хватило места как и неловкости, что объяснима для его абсолютной невинности во всех отношениях, так и внезапному жару первой влюблённости.
Находиться от графа на расстоянии всё сложнее с каждым мгновением, но он старается, правда старается: не пристало человеку столь высоких кровей уделять столько внимания простому садовнику, особенно после того, как он сообщил, что не хочет спешить.
Чонгук так отчаянно сильно влюбился в мужчину старше него и выше по статусу, что это практически мешает ему нормально существовать. Может быть, немного глупит, но у него воздух заканчивается, стоит господину Тэхёну к нему обратиться или же просто взглянуть. Вот так, по-особенному, когда в карей радужке скрыта щепетильная ласка, от которой сердце сжимается; когда от одного взмаха длинных ресниц по коже — россыпь мурашек. Чонгук так отчаянно чувствует любую частичку внимания, что они мгновенно растворяются в венах, бегут с кровью на равных — от такого голова кругом, от понимания, что всё по-настоящему хочется петь, но вместе с тем так страшно до ужаса из-за такого себя, что хочется спрятаться.
Чонгук всегда был благоразумен, но сейчас понимает отчётливо: если вдруг неожиданно граф Ким решит его взять, то он отдастся немедленно. Без каких-то сомнений, наплевав на приличия и свою же неопытность — он позволит господину Тэхёну сделать с собой всё, что тому только заблагорассудится: не вопрос, не проблема.
Вернее, проблема. В том, что Ким Тэхён его не берёт. Он улыбается, шутит, касается, сводит с ума, зажигая в душе Чонгука те звёзды, о которых он не подозревал всю свою жизнь, однако большего не позволяет себе. То, как порой граф, изучая плоды его упорной работы, берёт его за руку и едва осязаемо бежит пальцами по запястью наверх, его уничтожает. А то, как иногда, проезжая верхом на Генриетт, неожиданно останавливается просто поговорить, очень трогает, потому что юноше отчётливо кажется, что он может говорить с молодым господином о чём угодно. Кобыла его уже хорошо узнаёт — он к ней часто наведывается, и в один из таких разов они с графом неожиданно сталкиваются у дверей денника.
Господин вновь его трогает. Но мягко, едва осязаемо — касается костяшками пальцев вспыхнувшей скулы, и его лицо внезапно невероятно смягчается — взгляд карих глаз невыносимо теплеет, а улыбка нежнейшая трогает губы, когда произносит негромко:
— Говорят, ты частый гость здесь.
— В-вы... против? — блеет Чонгук, не в силах оторвать глаз от того, как солнце мягкими золотистыми полосами ложится на смуглую кожу его господина, нежно окрашивая радужку в золото.
— Вовсе нет, — и большим пальцем ласково касается чонгуковых губ. — Напротив: я счастлив, когда здесь встречаю тебя. Хотя, на самом-то деле... — и, игриво губы поджав, добавляет: — ...везде. Я счастлив встречать тебя всюду, мой одуванчик.
И вот где-то здесь внутри Чонгука что-то оглушительно лопается: ровно настолько, что он крепко-накрепко жмурится, позволяя себе раствориться в этом касании, а потом едва слышно шепчет:
— Мой господин...
— Слушаю.
— Повторите... пожалуйста... — бормочет, в страхе глаз не рискуя открыть, будто только стоит распахнуть веки, как нежные пальцы Тэхёна с его лица пропадут. Несмотря на то, что уверен — такого не будет, всё равно опасается.
— Что повторить? — с искренним непониманием в голосе раздаётся негромкое в тишине сонной конюшни.
— Как вы сейчас назвали меня... повторите, пожалуйста, — слегка заикаясь, просит Чонгук.
А в ответ — тишина. Но только мгновение, ведь практически сразу юноша слышит хрипловатое, низкое:
— Чонгук.
— Что?..
— Открой глаза, будь так любезен, — и с замиранием сердца он делает то, о чём его просят, но только затем, чтоб утонуть в чужих карих омутах незамедлительно: не ожидал, что лицо господина будет так близко, не ожидал, что настолько, что будет его дыхание на своих губах чувствовать.
Буйное сердце вот-вот из груди выпрыгнет от такой степени близости, а пальцы Тэхёна его успокаивают — нежно скулу оглаживают, чередой осторожных, почти невесомых касаний к подбородку спускаются, чтобы там ласково сжать и слегка приподнять лицо пунцового цвета.
— Мой одуванчик, — улыбаясь ему и в глаза глядя своими прекрасными, шёпотом выполняет просьбу молодой господин.
А затем незамедлительно губами к губам прижимается. Растворяя Чонгука в себе, в ощущениях, в новом, неизвестном доселе особенном чувстве
— внутри всё трепещет, взрывается, обрывается разом и возрождается вновь. Юношу всем телом трясёт — молодой господин, поцелуя не размыкая, его свободной рукой мягко придерживает, прижимает к себе, большую ладонь положив на поясницу.
Он неглубокий, их поцелуй, но только сначала. Нежный и робкий, берегущий и чуткий, совершенно несмелый — изучение одних губ другими сухое и тёплое, разум дурманит и обволакивает теплом близости чужого сильного тела. Чонгук неожиданно чувствует себя таким слабым и маленьким в кольце умелых рук молодого мужчины старше себя, совершенно сдаётся и позволяет вести — расслабиться сложно, поскольку у него всё впервые. Он даже боится сделать лишнего вдоха, позволяя графу себя целовать — тот, осознав беду достаточно быстро, негромко смеётся, чтобы ласково клюнуть его ещё раз и, носом прижавшись к щеке непутёвого мальчишки-садовника, негромко шепнуть:
— Одуванчик, во время поцелуя не обходимо дышать.
— Назовите меня своим ещё раз, — жалобно просит: собственный голос звучит осипшим и жалким, а молодой господин на это тихо смеётся, становясь вновь уверенным, и, прижав его к себе уже куда ощутимее — и за поясницу, и сильным объятием поперёк широкой спины, — повторяет:
— Мой одуванчик. Так нравится?
— Ещё нравится быть только вашим, — пылко шепчет Чонгук, глядя на него снизу вверх.
— Если нравится — будешь, — обещает Тэхён, не сдержавшись и всё-таки проводя длинным пальцем по его щеке вновь — в это мгновение его лицо становится настолько преисполненным чувства, что юноша вновь забывает о том, что ему необходимо дышать. — Но только если тебе самому это захочется.
— Мне очень хочется, молодой господин, — признаётся мальчишка, подаваясь навстречу касанию и прикрывая глаза. — Куда больше, чем вы можете только подумать.

*********************************
ставьте звёздочки 💫.