𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

А граф, вдруг поднявшись, обходит стол, чтобы, к нему подойдя, беззастенчиво взъерошить тёмные волосы в таком нежном жесте, что у Чонгука от загривка до самого копчика табун мурашек бежит от внезапности и интимности сделанного. А голос — низкий и тихий, врезается в уши наравне с ароматом гвоздики с древесными нотками, когда Ким Тэхён, наклонившись, но без какой-либо пошлости, говорит ему с мягкой улыбкой, что пропитала каждое слово:
— Тогда мне предстоит делать это невероятно красиво, чтобы у тебя был лишь положительный опыт. Тебе не кажется так, одуванчик?
Чонгук задыхается.
От чужой немой силы лишается какой-либо опоры — а потому просто сидит, глядя в стену напротив. Вернее, в стеллаж, заставленный книгами, потому что теперь маски сняты и граф открыто говорит ему о том, что он крайне заинтересован в их возможном сближении в будущем.
А юноша... внезапно совершенно не против. Только сердце слишком быстро стучит — вот-вот остановится.
— В-вы... — заикается, но когда господин хочет руку отнять, инстинктивно подаётся за ней в поисках того волшебства, что подарило касание. И — о чудеса! — граф, распознав его желание тихое, большим пальцем его скулу очерчивает с непередаваемой мягкостью, а после вновь зарывается ему пальцами в волосы. — Вы говорили, что не любили никого из своих предыдущих мужчин. Но почему решили за мной поухаживать?
— Потому что, Чонгук, если ты об этом не знаешь, то я сообщу: на тебя стоит взглянуть лишь один раз, чтобы понять, что ты стоишь всех возможных потерь. По крайней мере, у меня именно так, о других не берусь говорить, разумеется. Но с тобой спешить не хочу и не буду — нет смысла и никакого желания. Хочу, чтобы ты расцветал постепенно, хочу, чтобы познавал себя тщательно, хочу, в конце концов, быть с тобой мудрым. Позволишь мне? И вот как ему отказать? Как отказать этим рукам, которые так нежно массируют голову, перебирая тёмные пряди?
Закрыв глаза, Чонгук шепчет тихое: «Да». А граф же, удовлетворённо хмыкнув на это, всё-таки возвращается обратно за стол, чтобы взять в руку перо и сказать:
— Но теперь мне бы хотелось послушать, что ты думаешь по поводу сада, и что тебе необходимо, чтобы начать работать так быстро, как это только возможно. Я попрошу Генриха подать нам экипаж: хочу своими глазами увидеть масштаб разрушений, которые тебе предстоит исправлять.
И Чонгук, закивав, сразу серьёзным становится, начиная отчёт о том, что увидел вчера и сегодня.
...А после дня с графом, где тот более не подавал виду о том, как сильно ему хочется быть к юноше ближе, но наполненном рутинной работой садовника, и после плотного ужина, к себе в дом возвращается безумно счастливый.И находит на кровати толстую книгу о приключениях могучего рыцаря. И небольшой кусочек бумаги, на котором витиевато написано всего несколько слов.
«Для картин в голове».
Спустя целую неделю работы в имении Чонгук ощущает себя как никогда дома — стыдно признаться, что даже в графстве покойного господина Атталь он не чувствовал себя настолько уютно, несмотря на всю доброту и заботу, которую там получал. Может быть, всё дело было в графине: та всегда относилась к садовнику с пренебрежением и всем своим видом неприязнь демонстрировала. Чонгук даже отчётливо помнит, как та запрещала ему играть с сыном Хансом Атталь — они были ровесниками: даже как-то в сердцах дала сыну пощёчину, когда застукала их двоих поедающих сладости на небольшой кухне для слуг во время очередного светского раута. Женщина она всё ещё неплохая: в конце концов, не выкинула его неизвестно куда, а всё же помогла найти новое место работы, хотя была не обязана. Даже покойному мужу была не обязана, если подумать, а Чонгук умеет быть благодарным — в конце концов, ему никогда не понять, каково это: мучиться во время беременности, рожать в страшнейших муках, чтобы потом наблюдать, как твой муж уделяет внимание вовсе не своей плоти и крови, а какому-то непонятному пареньку, которого подобрал в церкви, словно собаку.
Но это то, кто он есть. Без роду и толкового имени, родителей абсолютно не знающий, но неожиданно познавший заботу — редким сиротам так повезёт, и он счастлив знать, что графиня когда-то всё-таки не приложила усилия, чтобы от чужого ребёнка избавиться. Чонгук правда умеет быть благодарным, но, кажется, всё-таки прошлое следует оставить там, где ему и следует быть: в конце концов, сейчас у него впереди новый этап, непохожий ни на один предыдущий.
В конце концов, не доводилось ему до этой поры испытывать такое смущение перед мужчиной, как было с графом на следующий день его пребывания. Никогда так отчаянно он не жаждал касаний, улыбок и взглядов, которые молодой господин дарит ему в те периоды, когда им случается столкнуться глазами. Такое происходит нередко, но нельзя сказать, что и часто: работа начала, наконец-то, кипеть, и теперь Чонгук в какой-то степени себя чувствует важным — у него в подчинении три человека и почему-то неожиданно Дюк. Мальчишка после того, как садовник подружился с барашком по имени Персик (по факту: огромной злобной детиной с большими рогами, которая хвостиком ходит только за мальчиком, а остальных пытается на них насадить), посчитал его вторым близким другом и теперь всячески ластится, как к старшему брату. Парадокс ситуации заключается в том, что Герман уже несколько раз возмущался подобной привязанности, и все эти разы, на беду конюха, были при тётушке Сюзи, которая того отчитала так остро и колко, что тому стало стыдно.
— Не общаешься с братом, вот он себе авторитет и нашёл! И не самый плохой, к слову так! Разве наш одуванчик не золото?! — возмущается, наконец-то, на крайний: они с Германом пришли к Чонгуку с лёгким обедом, чтобы напомнить об отдыхе. Вспомнил о нём и Чонгук, распустив ребят на пару часов и строго наказав не пить алкоголя до вечера.
— Золото-золото! Да вот только брат Дюка — я, а не Чонгук! Я ему кров дал! От мамки с папкой спас, на минуточку!
— Он это оценит, не беспокойся, — мягко отвечает Чонгук, даря конюху одну из своих самых добрых улыбок. — Просто чуточку позже, когда повзрослеет и поймёт, как много ты для него сделал. Он же ребёнок, Герман, ему сейчас куда важнее те люди, которые подружатся с Персиком, нежели те, кто дал ему стабильное будущее — у него нет столько опыта, чтобы оценить твой жест по достоинству. — Умного человека послушай, — вставляет Сюзанна своё веское слово, — уж коли сам мозгами не вышел. Куда тебе жениться, дурак, раз не разумеешь таких элементарных вещей!
— Я всё ещё не смог повторно встретиться с графом, чтобы тот дал мне разрешения, — уныло отзывается тот. — Занятой он, этот ваш граф, Чонгук-то ему прибавил забот. Как ни подойду к Генриху, тот делает постную рожу и говорит: «Граф решил лично приобрести инструментарий для сада», «Граф решил лично выбрать породу деревьев, которую надо сажать».
— У Генриха всегда постная рожа, — и тётушка Сюзи отмахивается. — А то, что граф наш начал выезжать в город, разве плохо, скажи?
— Отлично, я полагаю! Последние месяцы он даже на эти свои светские рауты ходил еле-еле, а уж неделю как ожил, будто бы вдохновился чем-то, не знаю... или! — и прикладывает ладонь к губам. — Или влюбился?! Ребята, а что если наш граф и правда влюбился?! Чонгук, что ты думаешь?! Мог ли влюбиться в кого-то наш граф?! — повернувшись к садовнику, спрашивает с неподдельным восторгом.
Тётушка Сюзи за плечом конюха старается подавить рвущийся смех — Чонгук это видит невозможно отчётливо. Но ему самому же приходится сделать невинное личико, чтобы, плечами пожав, обронить:
— Не имею понятия, Герман. В конце концов, жизнь графа — это его личное дело, разве не так?
— А тебе не хотелось бы взглянуть хоть глазком, в кого наш господин мог так вляпаться? — ткнув его локтем под рёбра, заговорщически интересуется друг.
А экономка там, у него за спиной, взрывается хохотом — слава богу, бесшумным.
— Нет, Герман, мне не хотелось бы, — чувствуя себя клоуном из бродячего цирка, отвечает Чонгук. — Уверен, что ты сам бы совсем не обрадовался, если бы кто-то столь бесцеремонно захотел поглазеть на ту девушку, к которой ты хочешь посвататься.
— А я её не скрываю! — сообщает конюх весьма позитивно. — Но тот факт, что не посватался, всё ещё меня удручает, — скисает.
— Господин в первый раз не дал разрешения? — бойко интересуется тётушка Сюзи.
— Да, — Герман вздыхает. — Сказал, что для свадебки мозгов ещё не набрался.
— И где он неправ? — Чонгук громко фыркает, а затем звонко смеётся, широко улыбаясь, когда конюх, цыкнув, шутливо пихает его кулаком прямо под рёбра.
Ему действительно нравится работать в имении — и дело вовсе не в том, что у него по господину гулко сердце стучит; просто люди здесь — настоящее чудо, от мала до велика, и только дурак не будет рад жизни в такой обстановке. Однако не признать всё же не может: по графу до странного томится душа — то, как Чонгук отчаянно хочет побыть рядом с ним хотя бы немного, даже пугает. Однакотрепет в груди, что пробуждается, стоит только господину Тэхёну взглянуть на него, отметает любые страхи или сомнения.
Тот и правда всю неделю до ужаса занят: сколько бы раз Чонгук ни заходил в вотчину Германа, Теодора — второго личного коня господина — никогда не встречал в деннике. Но всегда ласково трепал бархатистый нос Генриетт: кобыла оказалась до ужаса ласковой, однако совсем не избалованной. Любопытной, игривой болтушкой, которая уже на их третью встречу, стоило только услышать голос Чонгука, начала доверительно гукать и пытаться просовывать морду сквозь широкие прутья решётки.
— Она действительно чудесная девочка, — как-то говорит ему Герман, выводя любимицу графа прямо при нём: Генриетт без стыда и зазрения совести на ходу пытается ощупать содержимое карманов садовника большими губами, однако ей не дают закончить сий обыск. — Кобылы так часто бывают вредными и своевольными, а она будто собака, клянусь. Единственный минус — её любопытство, она совершенно бесстрашная, даже когда по осени листья жгут, норовит туда нос засунуть, дурная.
— Сколько ей? — когда конюх ставит ту на развязки и принимается тщательно чистить, Чонгук не удерживается: возвращается к двери конюшни, берёт одно из яблок в мешке и идёт с гостинцем назад. Встречают его уже ушки торчком и живая мордашка с блестящими глазками: лошадь хорошо понимает, что ей несут угощение, и начинает на привязи бойко плясать, за что глухо, однако несильно получает щёткой по крупу от Германа с ворчливым: «Где твои манеры, а?! Ты ж леди!».
— А как ты думаешь? Взгляни, как ведёт себя, — и, вздохнув, конюх только головой качает патлатой. — Шесть лет только. Мелочь пока, жить и жить нашему графу на радость. Он её вообще купил за бесценок два года назад прямо на рынке, продавал её какой-то плутоватый тип, знаешь ли.

**********************************
ЕЕЕ ПЛЮС ГЛАВА.