𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— А если выше по статусу? — уже повернув в его сторону голову и вскинув тёмную бровь, задаёт его собеседник новый вопрос.
— Буду очень польщён подобным вниманием, — честно отвечает Чонгук. — Однако статусы меня не волнуют, молодой господин.
— А что же волнует?
— Душа, я полагаю. Я очень простой: даже если сама королева, будучи плохим человеком, захочет одарить меня лаской, я пойду скорее на плаху, нежели уединюсь с ней где-либо.
— А если адресант будет мужчиной?
— Молодой господин, кажется, я же сказал: меня волнует душа. Не гениталии, не статус и даже не возраст, на самом-то деле. Только душа.
Граф на это сохраняет молчание — только выдыхает прерывисто, но не волнительно, а скорее, устало, и по итогу, подарив юноше полный немого понимания взгляд, произносит негромко:
— Сдаётся мне, что ты голоден.
Чонгуку предсказуемо уходить очень не хочется — понимает сейчас, что готов не завтракать с неделю вперёд, лишь бы побыть в этом коконе, полном мягкой уверенности, чуточку больше. Даже если между ним и молодым господином расстояние крайне приличное — не уверен, что прикоснётся, если руку протянет.
А прикоснуться ведь хочется. Узнать, каковы на ощупь эти тёмные вихры, сейчас немного взлохмаченные. Как ощущается под пальцами смуглая гладкая кожа и как она пахнет — ветерок услужливо доносит запах масла гвоздики с древесными нотками, но это ощущается совершенно не так, как если бы он, например, вдохнул его запах, зарывшись носом куда-то в районе ключицы.
Какие глупые мысли.
Какой глупый Чонгук.
— Вы ничего более не хотите спросить у меня? — это звучит с такой неприкрытой надеждой, что становится стыдно: Чонгук так отчаянно ищет чужого внимания, что сам себе напоминает щенка, который ластится под сильную руку хозяина. Граф же, вновь ему широко улыбнувшись, задаёт встречный вопрос:
— Хочешь поговорить со мной дольше, а, одуванчик? — юноша откровенно тушуется: признавать вслух такое кажется совершенно неправильным, дерзким, постыдным. Узнает кто, что он так глупо трепещет перед молодым господином — засмеют. А если про то, как громко сердце стучит, кому станет известно, так опозорят даже, быть может. Хотя все в этом имении знают, что Ким Тэхён предпочитает мужчин, а не женщин, и относятся к его чувствам до невыносимого бережно — отношения такого характера между графом и его подчинёнными до сих пор удивляют Чонгука, однако не могут не греть изнутри.
— Да, — признаётся со вздохом. — Но не хочу вас задерживать.
— Я тоже хочу пообщаться, — мягко отвечают ему: сердце пропускает удар. — Однако завтрак — это важная часть рациона, от которой зависит весь твой последующий день. Мы с тобой сегодня ещё обязательно встретимся — у тебя назначено, ты не забыл?
— Такое сложно забыть, молодой господин.
— Не смею задерживать, — со смехом в тёмных глазах ставит Ким Тэхён всё-таки точку в их диалоге. — И желаю приятнейшей трапезы.
— Взаимно, молодой господин.
— О, я думаю, что я её пропущу, — граф негромко смеётся, а после, помахав ему на прощание, уходит по садовой дорожке назад, не оборачиваясь: прекрасный в розовом свете восходящего солнца среди растущих по её бокам могучих кустов в своей просторной рубашке и доверительно подставляющий лицо прохладному ветру.
А Чонгук так некстати вдруг вспоминает о том, что ему накануне рассказал о господине Арман.
«Порой молодой господин и вовсе не ест, особенно, когда сильно чем-то взволнован». ***До самого полудня Чонгук ощущает себя как на иголках: несколько раз проверяет инструментарий и с ужасом осознаёт, что во время утренней встречи совершенно забыл отчитаться господину Тэхёну о том, ради чего его, собственно, наняли. Хотя, стоит думать, что граф бы попросту отказался слушать о подобной рутине прямо с утра: вид у него был явно такой, какой бывает у любого мужчины, который чертовски заинтересован в ком-либо. В том самом смысле, когда не просто ночь провести, а лучше узнать для дальнейших ухаживаний, которые в случае графа наверняка будут невероятно галантными хотя бы из-за должного воспитания в юности — и у Чонгука от таких мыслей руки дрожат и сердце колотится.

Он видел, конечно, как мужчины всех возрастов и сословий смотрят на женщин именно так: в такого характера взглядах нет ни намёка на пошлость или же похоть, лишь интерес и уверенность в том, что им бы хотелось рядом держаться и защищать, оберегая от всех возможных невзгод. Граф Атталь так смотрел на супругу столько, сколько Чонгук себя помнит; его прошлый помощник по саду — Фенрар — так же смотрел на молодую кухарку Катрин, на которой в итоге женился; их былой конюх — Густаво — пылко и намертво влюблённый в швею графини Атталь, смотрел на ту с тем же искреннем трепетом.
Чонгуку хорошо знаком этот взгляд — со стороны, ведь ранее на него никто так не смотрел.
А граф Тэхён смотрит и даже не старается скрыть. Не считает необходимым, принимает себя как человека, которого интересуют мужчины, а потому тщательно и весьма деликатно старался понять, как к такому относится тот, кто стал ему столь интересен.
Чонгуку и бурный эмоциональный коктейль, состоящий из трепета вместе с желанием сделать шаг ближе, чтобы быть под тем самым крылом-оберегом, отлично знаком: у него перед глазами были примеры в лице графини Атталь, кухарки Катрин и всё той же швеи. Однако сам такое ощущает впервые — и это невероятноволнительно и непривычно. И... может быть, быстро? Но ему почему-то отчётливо верится, что, просто говоря с молодым господином, он будто находится там, где конкретно ему — самое место. Чувство странное, бурное, но вместе с тем — размеренно-тёплое, греющее. Он и подумать не мог, что мёрз всё это время, однако стоило господину Тэхёну просто лишь поговорить с ним несколько раз и выразить свой интерес вместе с заботой о простом парнишке-садовнике, как от желания ближе держаться стало попросту невозможно избавиться.
Однако в полдень Чонгуку хватает самосознания, чтобы войти в парадную дверь главного дома с уверенностью: он здесь для того, чтобы отрабатывать жалованье. Как бы сердце ни колотилось, как бы ни задыхался он от перспективы их встречи, он оказался в этом имении с конкретными целями, начать достижения коих нужно немедленно.
Дверь ему открывает высокий мужчина лет сорока — широкий в плечах, однако явственно жилистый, с выражением невероятной прохлады на, в принципе, приятном лице. И голос его — низкий и мягкий — звучит столь же прохладно, однако же вежливо:
— Доброго дня. Полагаю, Чонгук?
— Здравствуйте, — строгий чёрный костюм, причёска — волосок к волоску. Однозначно: перед ним — тот самый Генрих, о котором, морщась, рассказывал Герман. — Всё верно, он самый.
— Господин вас ожидает. Вы опоздали на, — и, ловким движением вытащив из нагрудного кармашка часы на цепочке, дворецкий переводит на него внимательный взгляд. — Тринадцать секунд. Впредь вам предстоит быть осмотрительнее: если молодой господин вас ожидает к полудню, то следует переступать порог не в конкретно обозначенный срок, а несколько раньше. Не поймите неправильно, однако у графа распорядок дня достаточно плотен, чтобы...
— Ах, Генрих! — голос тётушки Сюзи вырывает Чонгука из той прострации в мыслях, в которую дворецкий загнал его этой тирадой. — Ты его дольше задерживаешь, чем он опоздал!
— Сюзанна, при всём уважении... — начинает тот было, однако женщина, не прекращая ворчать, берёт Чонгука за большую ладонь и бесцеремонно тащит прямо по большой белой лестнице, устланной ковром светло-голубого оттенка.
— Не слушай его, Бога ради, сам живёт по часам и от остальных этого требует. Душный тип, даже молодой господин ему выговаривает, — покачав головой, говорит экономка. — Он недавно отчитал Германа за то, что тот поседлал Генриетт на пятнадцать секунд позже положенного, так молодой господин заявил прямо при всех, что в стране войны нет, а уж если б была, то здесь явно не армия, а относиться к другим нужно по-человечески, — от очередной мельчайшей детали о широте души графа щёки Чонгука вновь предательски вспыхивают, а дыхание сбивается к чёрту. — А чой- то у тебя щёки, как помидоры? Неужто от перспективы встречи с самим графом, а?

— Тётушка Сюзи, я...
— Ой, да брось, дурак, я ж не слепая и вижу, что вы друг другу понравились, — бойко перебивает его эта невероятно приятная женщина, на втором этаже повернув в роскошном коридоре направо. Дом изнутри светел и чист, отделан в голубых, белых и бежево-золотых цветах и весьма недурно обставлен: излишка взгляд не цепляет, но и нет ощущения пустоты в обстановке. Только ковры голубые с золотистым тиснением страшно запачкать. — Только передай ему, хороший мой, что уж коли обидит тебя, то мой веер прилетит ему прямо в его умный лоб!
— Тётушка Сюзи, ну о чём же вы говорите?.. — стонет Чонгук. — Где я, а где граф?
— А ты, что, поди, не человек? Что плохого в тебе? Лицом — ну милашка, характером — золото! Я удивлена, как Атталь тебя вообще не женил!— Не успел, — мягко уточняет садовник. — А поначалу — забыл, сколько мне лет.
— Вот его, упокой Господь его душу, забывчивость и сыграла на руку нашему графу, — хмыкает та. — В том, что ты его не обидишь, я не сомневаюсь.
— И почему же?
— Чувствую сердцем. Ещё вопросы имеются? — и, уперев руки в боки, тётушка Сюзи смотрит на него исподлобья. — Такие как ты, одуванчик, обижать не умеют, поверь. Тебе, кстати, сюда, — и кивает на дверь из белого дерева с золотистым узором, возле которой и замерла. — Кабинет господина Тэхёна. Дальше я с тобой не пойду, — игриво подмигивает. — Удачи, герой!
— Тётушка Сюзи, подо!.. — но порой женщины могут демонстрировать невиданные до этой секунды способности: вот и сейчас экономка, злобно хихикая, очень быстро скрывается за поворотом, оставляя его в одиночестве.
Заставлять графа ждать дольше не стоит — Чонгук позволяет себе потратить драгоценное время только на то, чтобы сделать резкий выдох и вдох.
А после — толкает злополучную дверь, оказываясь в большом кабинете, выдержанном в светлых тонах. Голубые портьеры, бежевый пушистый ковёр, стены обиты шёлком по тону; окна огромны, солнечный свет льётся на большой стол из добротного светлого дерева, на котором можно увидеть чернильницу и много различных бумаг, но самое главное, наверное, книги. Их в больших стеллажах оказывается так невиданно много, сколько Чонгук, кажется, никогда в жизни не видел: замерев и рот приоткрыв в восхищении, он смотрит на каждый цветной корешок, отмечая, что за ними следят — ни пылинки на обложках не видно.
— Умеешь читать? — от неожиданности юноша в буквальном смысле подпрыгивает, а молодой господин, замерший с книгой в руке у одной из полок, той, что почти что у двери, а следовательно, у Чонгука аккурат за спиной, негромко смеётся, однако без тени издёвки: — Прости меня, одуванчик. Не хотел тебя напугать.
Он привёл себя в полный порядок: рубашка мягкого светло-песочного цвета сочетается с тёмно синим жилетом и такими же брюками, а волосы аккуратно и прилежно зачёсаны. Однако то, на что Чонгук обращает внимание — руки. В их первые встречи на графе были перчатки, а с утра ему было совсем не до того, чтобы разглядывать — уж слишком прекрасен был Ким Тэхён в рассветных лучах. Сейчас же, когда пальцы графа уверенно замерли с книгой, юноша не может не видеть длинные аккуратные пальцы. Руки, безусловно, ухоженные — иначе и быть не могло, и Чонгук робко прячет собственные ладони за спину, чувствуя себя как никогда стыдно за такой их контраст — его кожа испорчена вознёй в земле и погодой; холодной водой и соком особо ретивых цветов.
— Всё хорошо, — бормочет в неловкости. А господин, широко ему улыбаясь, ставит книгу обратно на полку, чтоб пройти обратно к столу, сесть в кресло с высокой спинкой и приглашающе кивнуть в сторону одного из двух пустующих с другой стороны.
Чонгук покорно садится, ощущая себя столь скованно, будто проглотил целую жердь. И сердце так глупо стучит, что кажется, будто его слышат все в доме. А господин, беззастенчиво примостив подбородок на сцепленных пальцах, его откровенно разглядывает с мягкой полуулыбкой: ничего не понять. Ничего не прочесть, кроме уважения и той самой мягкости, что способна обволочь всё существо собеседника. По крайней мере, если собеседник — Чонгук.

— Ты на вопрос не ответил.
— К-какой, мой господин?..
— Умеешь читать? — повторяется, а Чонгук ощущает себя настолько нелепо, насколько это возможно.
— Умею, мой господин. Я же вырос при церкви, там все обучены грамоте.
— А любишь?
— Что именно? — поспешно отзывается юноша и, зажмурившись, лицо опускает, чтобы незамедлительно услышать негромкий смех графа, от которого даже душа дрожать начинает — в самом лучшем из смыслов.
— Читать, конечно же.
— Если честно, то очень, — не поднимая глаз, бормочет Чонгук.
— А что именно любишь?
— Всё, что придётся, мой господин: я такие картины в голове рисую во время какого-то чтения, что аж сам диву даюсь, — внезапно признаётся садовник, а потом запоздало спохватывается, глядя тому прямо в лицо: — А вы что читать любите?
— Чаще всего я читаю отчёты, — со вздохом говорит ему граф, рассеянным жестом показывая на кипы бумаг на столе. — Но если хочу провести время с книгой, то предпочитаю что-то о странствиях или же приключениях.
— А как же... любовь? — последнее слово даётся весьма тяжело, а улыбка господина Тэхёна начинает носить игривый оттенок, когда Чонгук на нёмспотыкается. Однако же тот, краснея лицом пуще, чем прежде, отчаянно делает вид, что не замечает перемен на чужом красивом лице. — Разве о ней вы не читаете?..
— Нет, одуванчик.
— Совсем?
— Совсем.
— Но почему?
— Очень завидую.
Вот так просто звучит, а молодой господин при ответе только лишь бровь вскидывает, пожимая плечами. Разговор заходит весьма далеко и очень о личном: юноша как никогда понимает, что прямо сейчас с ним ведут такой диалог, какой не с каждым другом случается. И не случится, наверное, ведь граф ему открывается со стороны не лишь человеческой, а со стороны любящей, быть может, даже его — в перспективе. А дав такой откровенный ответ на столь простейший вопрос, говорит будто бы: «Я разрешаю, чтобы ты спрашивал дальше».
И Чонгук решает сделать навстречу пару шагов.
— Вы никогда не любили, мой господин?
— Только лишь в юности, но эту историю ты уже слышал. Всё кончилось... плохо, — а ведь если подумать, то тот плохой человек юным Тэхёном совершенно грязно воспользовался, втоптав его чувства в самую грязь, а после, даже не объяснившись, погиб в родном имении тогда не зрелого импозантного графа, а всего лишь мальчишки незрелого. И вся та череда трагичных событий, что произошла после того, наверняка по Тэхёну тогда сильно ударила, однако вот же он — уверенный в себе и собственных силах, не растерял человечность, остался порядочным, невзирая на всё, что с ним приключилось.
— А потом?.. — робко уточняет Чонгук, не рискуя продолжить, дабы не показаться бестактным.
— Я знаю, какой вопрос ты мне хочешь задать, одуванчик, и он весьма закономерен: да, у меня были мужчины после графа Ришара. Я могу назвать себя весьма опытным, но не могу сказать, что любил кого-то из них.
— Почему же?
— Такое случается, когда у тебя громкое имя и ты очень богат, — просто объясняет Тэхён. — Кому-то нужны твои деньги, кому-то — возможность тебя шантажировать в будущем. Не говоря уж о том, что мужчину, способного лечь в постель с другим мужчиной, не так легко и найти. А ты любил когда-нибудь?
Вопрос застаёт Чонгука врасплох, а граф смотрит внимательно. Пристально.
— Нет, мой господин, никогда, — и, решив на откровенность ответить той же монетой, шепчет едва-едва слышно: — Даже не целовался.
— О... — молодой господин выглядит крайне растерянным: даже изволит молчать с пару мгновений перед новым вопросом. — И за тобой даже никто не ухаживал?
— Нет, мой господин, — чувствуя себя неожиданно жалким, отвечает Чонгук.

********************************
простите что опять пропал.