𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— И никому ни за что не скажу. Даже с теми, кто знает, обсуждать не посмею. Образ графа от твоего рассказа в моей голове никак не испортился: я всё ещё безгранично его уважаю, считаю его потрясающим, и моё мнение о нём, чует сердце, так и останется впредь неизменным. В самом деле, если с человеком приключилась любовь, то что с того, правильно?.. — говорит сбивчиво и слегка задыхаясь от непонятных, но переполняющих всё его естество светлых чувств. — Любовь, как мне кажется, это не грех, а настоящее счастье. Так какая разница, к мужчине или же женщине? Если молодой господин когда-то смог полюбить, то это вовсе не значит, что он плохой человек! Это значит, что он чертовски везучий!
— Я не ошиблась в тебе, мой хороший, — губы поджав, будто вот-вот сейчас снова расплачется, говорит ему экономка. — Ты всё-таки настоящее золотко. Скажи, а самому тебе доводилось любить?
— Не доводилось, — признаётся молодой человек, головой покачав. — Никого я прежде не считал привлекательным. Или потрясающим ровно настолько, чтобы вызвать в моём сердце тот особенный трепет, о каком слагают легенды.
— Ты потому даже не целовался, родной? — участливо интересуется женщина, по-матерински его щёку оглаживая. — Хочешь лишь по любви?
Чонгук вновь ощущает, как вспыхивает, будто факел какой.
— Да... — говорит, заикаясь, а после хорошенько откашливается: — Я хочу лишь по любви. Но у меня есть ещё один вопрос, тётушка.
— Это какой же?
— Ты говоришь, что все в имении знают, так почему не скажешь и Герману?
— Незачем ему этого знать: не поймёт. Вернее, поймёт, конечно, но будет болтать: это внутри дома все знают, а те, кто работают тут, на участке, даже не ведают.
— Так и я буду на участке работать, тётушка!— Да что ты такое мне сейчас говоришь? Не понимаешь своего положения?
Чонгук брови вскидывает в непонимании: в имении графа Атталь он привык много работать, не разгибая спины, и то, что он слышит сейчас, кажется ему весьма неожиданным — что же он за садовник, если не копается в клумбах?
— Поясни, что имеешь в виду, будь любезна, — острожно так просит. А экономка, головой покачав, спешит ему пролить свет:
— Ты главный садовник в имении, мой золотой. Неужели не понимаешь, что это значит?
— Не понимаю. У графа Атталь я работал наравне со всеми другими, а нас было немного, но и угодья были раза в три меньше. Так что твоё «главный садовник» мне сейчас не говорит ни о чём.
— Молодой господин предпочитает общаться со своей прислугой достаточно плотно, особенно, когда дело касается внешнего вида дома или доходов — в общем, всего, что касается его облика в свете и, так скажу, внутреннего его удовольствия. Он часто приглашает ветеринара на чай и осмотр всего табуна; с удовольствием приходит посмотреть, чем занят псарь; финансы предпочитает вести самостоятельно, но на приёмах с торговцами особо внимателен. Так и ты теперь будешь постоянно с ним общаться, родной, а у тебя самого будет настоящая банда трудяг, которая будет выполнять то, что ты им велишь. А ты будешь передавать им волю господина Тэхёна и...
— Это я должен был рассказать ему завтра, душенька, — раздаётся внезапное из-за спины, и сердце Чонгука к горлу подскакивает при звуке уже знакомого голоса. Всё того же: низкого, гласные тянущего, можно даже сказать, что довольно урчащего, однако сейчас звучащего как-то особенно светло: будто говорящий отбросил все нужные маски, расслабился в обществе тех, кому доверяет.
И будто помолодел лет на семь: обернувшись, Чонгук разбивается о улыбку широкую с квадратным изгибом и негромкий, но звонкий смешок. Граф выходит к ним из-за одной из тех самых подгнивших некогда туй: не переоделся пока, очевидно, решив прогуляться, да и так они столкнулись внезапно.
Чонгук, кажется, абсолютно немеет: как много он слышал? Сейчас вот-вот рассердится, что ему рассказали о, наверное, главной драме его именитого прошлого?
— Вот вроде вырос уже, а как был несносным мальчишкой, так и остался! — восклицает тётушка Сюзи в сердцах, чтобы снова стукнуть веерочком по воздуху. По тому, как молодой господин делает назад один опасливый шаг, Чонгук с внезапным весельем вдруг понимает: исключений аксессуар экономки не знает и ему абсолютно плевать, по чьему лбу стучать — будь то граф или конюх. — Подслушивал!
— Случайно услышал, — уточняет молодой господин, изящно вскинув указательный палец, но не прекращаяим двоим улыбаться. — И заинтересовался интересными мыслями.
— Да чего ты там не знаешь, ты там главный герой! — она к нему даже на «ты». Наедине, очевидно, хотя чего уж: она его с малых лет знает, поэтому то, видать, позволительно.
— А кто сказал, что я заинтересовался тем, что по этому поводу думаешь ты? — и совершенно Чонгука воли лишает: вновь скользит взглядом от ботинок до самой темноволосой макушки. А тому вдруг становится стыдно за то, что он одет так просто, да ещё и запылился коленями из-за того, что осматривал клумбы.
Но ответить что-то, кажется, надо. Поэтому юноша, всеми силами стараясь не покраснеть под таким ласковым взглядом со смешением искр веселья и хитрости, из себя давит смущённое:
— Я удовлетворил ваш интерес, молодой господин?
— Я могу смело сказать, что ты смог меня удивить, дорогой мой Чонгук, — тщетно силясь перестать улыбаться, говорит ему граф.
— Ты сказал, что дашь ему больше денег, если он это сделает, так что давай, раскошеливайся! — бойко вставляет тётушка Сюзи, уперев руки в боки. — Тебе три золотых погоды не сделают, а мальчишка поедет в деревню и впечатлит девку какую-нибудь, да и будут у него любовь, счастье, детишки!
По красивому лицу господина скользит эмоция... странная. Чонгук толком не может её распознать — будто бы тень на мгновенье накрыла былое веселье, однако тот слишком быстро возвращает себе былую игривость, чтобы можно было точно судить:
— Мне пока что не выгодно, чтобы у него завелись любовь и детишки, — и беззастенчиво Чонгуку подмигивает. — Хочется, чтобы Чонгук поработал. И чтобы ты, дорогая Сюзанна, перестала подслушивать.
— Перед тем, как советы давать, сам начни следовать им! — гордо та изрекает, скрестив на груди пухлые ручки. Граф негромко смеётся, впрочем, скользя внимательным взглядом по юноше: звуки прекрасного смеха отдаются в сердце Чонгука чем-то до невозможного тёплым и сладко сжимающимся — ощущая, как лицо вновь краснеет предательски, он быстро опускает его в попытках взять себя в руки.
— Прекрати смущать парня! — восклицает экономка, верно оценив масштаб безобразия. — Он сейчас сгорит от стыда!
— Ой ли?.. — на господина даже не глядя, Чонгук смело может сказать: улыбаться тот не прекратил — в низкий голос добавилась сладкая патока, а звучит тот ужасно довольным, будто Ким Тэхён играет с ним, словно кот с мышью, и считает эту затею весьма увлекательной. — Я смутил тебя, мальчик-одуванчик?
— Тьфу! — сетует тётушка Сюзи. — Он сейчас сбежит от тебя!
— Думаешь, душенька?
— Нет, не сбегу, — срывается с губ неожиданно: Чонгук, гулко сглотнув,резко спохватывается, пугаясь тому, что сам произнёс. Лицо быстро вскидывает, порывисто хочет себя оправдать и... сталкивается с внимательным взглядом чужих карих глаз, спотыкается о кофейную радужку, об изгиб чувственных губ разбивается.
Молодой господин чертовски уверенный в себе человек — тем подкупает.
Но Чонгуку внезапно отчаянно хочется, чтобы граф был столь же уверен и в нём.
— Я уверен, что вы расслышали всё из того, что я говорил, — откашлявшись, говорит прямолинейно. — Но пока мы здесь только втроём и тут нет лишних ушей, я бы хотел просить у вас разрешения добавить кое-что к ранее сказанному... мой господин.
— Говори, разумеется, — становясь серьёзным мгновенно, позволяет Тэхён.
— Я бы очень хотел донести до вашего сведения, что я безгранично уважаю вас лично, а также всё то, что вы делаете, — запрещая себе трястись от страха и робости, старается выдать садовник. — Простые крестьяне не будут боготворить кого-то плохого, а плохой человек не будет относиться к животным с той добротой, с какой относитесь вы. Я хочу работать у вас. На вас. Пока вы не захотите прогнать меня, мне бы хотелось прилагать все усилия, чтобы ваш сад был ещё одной вашей гордостью. Чтобы вы, возвращаясь с прогулок верхом или со светских приёмов, всегда ощущали уют, — и, слегка запыхавшись, Чонгук уже практически смело смотрит господину прямо в глаза, чувствуя, как колотится сердце.
— Мой хороший... — едва слышно шепчет тётушка Сюзи, преисполнившись чувствами.
А граф же выглядит сильно задумчивым. Не с ноткой ехидства, с которой поддразнивал их с экономкой до этого, без искр веселья или же хитрости — исчезла и отдушка коварства ребяческого. Остался лишь вид человека, который сейчас тщательно взвешивает, как ему поступить. Или же — что конкретно сказать.
А после, наконец-то, кивает:
— Я услышал тебя, одуванчик. И мне очень приятно знать, что ты проникся расположением к моей скромной персоне. К слову, это взаимно, так что буду с нетерпением ждать нашей с тобой завтрашней встречи и последующего обсуждения сада.
И, вежливо им поклонившись, уходит по направлению к главному дому.
— Мой хороший... — тётушка Сюзи, глядя вслед их господину, как-то загадочно щурится, а потом, пораскинув мозгами, смотрит на юношу: — Скажи-ка мне по секрету...
— Что именно? — не переставая смотреть графу вслед, уточняет Чонгук.
— Ты Тэхёном просто сильно проникся или всё несколько глубже, чем можно подумать? — и юноша давится воздухом, чувствуя, как всё вокруг резко становится до невыносимого жарким — экономка, снизу вверх ему в лицо глядя, щурится уже с ноткой хитринки, однако даёт ему время хорошенько взвесить ответ перед тем, как всё-таки выпалить:
— Он... привлекательный и невероятно умный мужчина. Могу честно сказать, что я... впечатлён, однако не могу говорить о чём-то глубоком, потому что мы едва-едва знаем друг друга, так что... — и осекается, когда женщина морщит свой нос, а потом начинает негромко посмеиваться. — Я сказал что-то не то?..
— Нет-нет, милый, ты всё сказал верно, — и поспешно откашливается: — Просто я Тэхёна, как ты уже знаешь, помню ещё совсем маленьким мальчиком.
— И?
— И я хорошо его выучила, вот, что! — восклицает она, а веерочек вновь находит отдушину в виде чонгукова лба. — И сдаётся мне, что ты ему тоже понравился.
— Как садовник? — хлопает глазами Чонгук, совершенно не понимая, что она имеет в виду. А экономка, вздохнув тяжело, смотрит на него какое-то время, а затем, головой покачав, напоминает:
— У тебя там травинки какие-то гнили. Иди, изучи, бестолковый.
...Весь остаток дня Чонгук проводит в саду, знакомясь с другими обитателями имения графа Ким и узнавая о том, как до него заботились о растениях здесь — работы предстоит бескрайний простор. Во всех смыслах этого слова: зайдя в ангар с инструментами, он понимает, что здесь нет и половины того, что будет необходимым — даже деревянные тачки умудрились подгнить, прохудиться, а ведро неожиданно нашлось только одно.
А ещё после заката он впервые оказался на просторной шумной кухне имения, где тётушка Сюзи его хорошо накормила бульоном и дала большую тару чистой воды. Здесь он познакомился с поваром — господином Арманом, и его мальчишкой-помощником тринадцати лет по имени Дюк. Имя показалось знакомым, но долго гадать не пришлось: Герман, очевидно, освободившийся от дневной рутины обычного конюха, решил тоже наведаться на перекус и оттаскал мальца за ухо, как мог старший брат оттаскать нерадивого младшего:
— Ты на кой чёрт сказал графу, что это я шагал Генриетт, когда она покалечилась?!
— Так-то я сказал правду! — начал отбиваться от него мальчик: столь же светловолосый и с таким же ясным лицом.
А потом Чонгук выяснил, что они двое действительно братья: мол, Герман, поступив к графу на службу, спросил, можно ли попробовать пристроить сюда его младшего брата, и молодой господин дал добро с большим удовольствием — Арман в тот момент как раз был в поиске тех, кто мог бы ему подсобить, но без какого-то опыта.

****************************************
😅💜