𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

«Чонгук, завтра в полдень буду ждать тебя у себя» И интонации мягкие, тёплые, лениво рокочущие вызывают смущение даже воспоминанием в таких сейчас смешанных мыслях. Чонгуку даже подумать о графе кажется очень неловким: сразу в жар бросает, а в груди становится тесно, стоит только вспомнить о добрых ухмылках и элегантности жестов. Об уверенном шаге, безукоризненном вкусе в подборе одежды для прогулки верхом, солнечной позолоте в чужих карих глазах и о непослушной пряди тёмных волос, что игриво упала господину на лоб в их первую встречу.
Он был так добр, так щедр и невероятно тактичен. Теперь Чонгук хорошо понимает, чем обусловлена преданность всех людей графства, а чем подкреплено обожание: он и сам задыхается, стоит только припомнить касание перчаток из черного бархата к грубоватой собственной коже.
— Ты чего притих-то? — голос экономки вырывает из мыслей — Чонгук вздрагивает, ощущая вдруг, как постыдно лицом покраснел, и только от кашливается, чтобы поспешно ответить:
— Туи подгнили. Надо будет купить новые, если молодой господин будет не против. А если не захочет, то придётся крепко думать, как облагородить эти дорожки и... — он чувствует каплю пота, что течёт по виску: встревоженно-нервную, будто его застали за чем-то постыдным. Хорошо, что ни тётушка Сюзи, ни Герман не могут читать его мыслей! Пришлось бы хорошо объясниться, как так случилось, что лишь из-за одного только образа графа перед внутренним взором сердце в груди начинает сильно стучать.
Объяснения бы вышли плохими. Чонгук и сам не ведает, откуда у него родились такие эмоции.
— Ну, завтра в полдень обсудите с ним! — дружелюбно говорит ему Герман. — И тебе будет проще, и граф, наконец, прогуляется в обществе не одной Генриетт... — Сюзанна снова замахивается на него своим веером, и конюх поспешно закрывает макушку руками. Однако удара не следует: цыкнув грозное «тьфу ты!», женщина головой качает в явной досаде, а затем улыбается, повернувшись к Чонгуку.
— Мой хороший, не слушай ты этого пропащего олуха, он вообще за языком не следит. Наш господин пользуется большой популярностью, однако предпочитает животных и лоно природы общению. В этом, как думаю, вовсе нет ничего странного: в конце концов, животные никогда ему ничего плохого не делали, что не скажешь о людях.
— О людях? — Чонгук не успевает вставить и слова: нужный вопрос так кстати задаёт третий на их прогулке. Сюзанна, покачав головой, враз замолкает, не произнося больше ни слова — однако до той самой поры, пока Герман, себя ладонью по лбу не хлопнув, не убегает обратно к конюшне: совсем скоро предстоит раздавать коням сено.
Чонгук садится на одно колено подле видавшей виды розовой клумбы: листья, нещадно побитые тлёй и ночной температурой, сильно завяли, цветки, кое-как распустившись, осунулись, местами побились дождём. С розами так нельзя — это уж точно.
И вот тогда тетушка Сюзи продолжает:
— Ещё когда покойный старший господин жив был, случилась трагедия целая. Я при Германе говорить не хотела, поскольку этот мальчонка вообще языка за зубами держать не умеет, а история эта чудом его стороной обошла — о ней тут все в курсе. И лучше ты от меня это узнаешь, чем от какого-то гада, к господину плохо настроенного.
А вот и долгожданный подвох, понимает Чонгук: не бывает такого, чтобы человек был идеален во всех отношениях. Но при мыслях подобных сердце в груди по непонятной причине начинает томиться и тосковать как-то странно: вот-вот порушится светлый образ графа, в его душе так заботливо выращенный, а того... не хотелось бы, если уж откровенничать.
— Я у этого рода двадцать лет экономка, — продолжает тётушка Сюзи, правильно распознав молчание как знак продолжать. — И когда поступила на службу, молодой господин был не просто молодым господином, но ещё и Тэхённи для матери и Тэхён — для отца. Ему тогда было семь и он на моих глазах рос, развивался, интересовался всем новым — мальчишкой был шкодливым порой, как и все, но при этом крайне учтивым и вежливым. На фоне других — даже тихим.

Все подруженьки его упокоенной маменьки были от него без ума, пророчили дочерей как невест, а вот когда ему шестнадцать исполнилось, гром грянул, — и, вздохнув, замолкает.
Чонгук весь обращается в слух, однако молчание сильно затягивается, так что юноша вынужден подняться с колена и взглянуть на добрую женщину: та стоит, сильно ссутулившись, чепец ветерок треплет ласковый — всем видом изображает настоящую муку и скорбь по тем дням, когда приключилось что-то ужасное. Что-то, о чём новый садовник имения Ким вот-вот узнает.— И что это был за гром, тётушка Сюзи? — интересуется Чонгук, касаясь женского плечика настолько же ласково, как ветер её чепчик оглаживает.
— Был у старшего господина друг — граф Ришар. В те года ему было порядка двадцати шести, что ли, не помню, и был он весьма именитым, однако разорился из-за того, что зерно графства Ким стали покупать лучше, чем покупали зерно его графства. И тогда пришёл он к нам в дом и сказал покойному графу: «Я состою в связи с твоим единственным сыном, и если не хочешь, чтобы об этом кто-то узнал, то тогда убирай с прилавков товар». Сказал прям при прислуге, при посторонних, бросил у всех на глазах прямо в лица родителям то, что растлил их любимого сына!
Отвратительно! — это то, что первым приходит на ум. Как хватило рассудка взрослому молодому мужчине посмотреть на фактически мальчика, да ещё и вступить с ним в тесную связь?!
— Молодой господин тогда был... шестнадцатилетним? Всё верно? — уточняет, стараясь заставить себя не делать опрометчивых выводов: история, видимо, только лишь начинается.
— Именно, хороший мой, — прикрыв глаза и головой покачав, подтверждает его домыслы тётушка Сюзи. — Наш старший граф, ни минуты не медля, вызвал Ришара на дуэль — насмерть, были и свидетели, и секунданты. И убил человека, который посмел осквернить имя его наследника и любимого сына. Но молодой господин... он у нас знаешь, какой, мой хороший? Честный, врать не умеет и саму ложь ненавидит, за душой мало что может держать, если терзает его тайна какая. Три дня не ел целых, а потом пришёл к отцу и сознался, что Ришар не солгал и что едва ли быть внукам. Граф господина Тэхёна обожал до безумия, — сильно голос понизив, продолжает она. — Но такого стерпеть не сумел: был уже в возрасте, да и отправил того ближе к церкви: искупить все грехи, подтянуть грамоту, очистить душу и совесть. С графиней в те дни они тогда сильно ругались: никогда такого не видела прежде, но как женщина её никогда не смею судить — она на мужа с кулаками бросалась в рыданиях, что тот изверг и пытается вытравить из её ребёнка Бог невесть, что. Даже угрожала разводом — мы все пришли в ужас. Кричала, что жить здесь больше не хочет, ложе делить с ним не будет — и повелела действительно впредь накрывать ей в одном из гостевых помещений.
Прекрасная женщина. Великолепная мать — это то, что Чонгук думает о той самой женщине, с которой ему уже не суждено познакомиться. Не отречься от юноши, который и без того наверняка был потерян из-за случившегося, а поддержать его — хоть и не прямо в лицо, но хотя бы прикрыв сыну спину. Не каждый готов пойти против именитого мужа, а у неё духу хватило.
— ...постоянно ездила к сыну, оставалась подолгу с ним, а граф оставалсяздесь в одиночестве и всё больше чах с каждым днём, однако вот эта аристократичная жилка всё же была в нём: уже не отцовская боль, а гордыня не позволяла ему вернуть сына домой и помириться с женой. Мы даже не сдержались как-то: взмолились, чтобы принял господина Тэхёна назад, изволил с графиней обсудить их совместный быт, однако тот был непреклонен: приказал нам молчать, даже голос повысил. Молодой господин провёл там два года, а вернулся уже в восемнадцать и сиротой на отца: не пережил граф потрясений, остановилось сердце во сне. Но успел, оказывается, расписать завещание, хотя что уж там было расписывать... — носом шмыгнув, шепчет тётушка Сюзи. — Две строчки и дата — неделя до смерти. Никогда их не забуду, мой хороший, клянусь тебе.

— Расскажете, что там было написано?.. — негромко задаёт Чонгук свой вопрос.
— Расскажу, милый, как не сказать-то. «Всё — любимому сыну. Ему дарую прощение, себя не прощать заклинаю». Молодой господин это как прочитал, так два дня из покоев не выходил: слышали мы его глухие рыдания, но ничего сказать и не смели. А что тут говорить-то, скажи? Графиня же мужа до самой смерти простить не могла: через два года скончалась, а всё говорила, что не хочет на небо к нему, идиоту, который открестился от плоти и крови своей. Так и остался наш молодой господин в одиночестве в двадцать-то лет: матери сказал, что жениться попробует, но не обещает. Слух о том, что он мужеложец, на наше счастье, далеко не ушёл: Ришар, в конце концов, подох, как собака, в этом имении, а слуги здесь всегда были людьми добропорядочными — между собой мы все знаем, но за пределы — ни-ни. Конечно, что-то такое сочится по графству, однако молодой господин запретил реагировать. Сказал: «Люди всегда много болтают. Не стоит заострять на этом внимание, душенька». Ох, прохвост, знает же, что моё материнское сердце тает, как масло, когда он меня так зовёт!
Плакать она перестала, а в конце, цыкнув, стукает веерочком по воздуху, а Чонгук невольно задаётся вопросом, бывали ли случаи, когда даже сам молодой господин изволил отведать возмущение тётушки Сюзи аксессуаром куда-нибудь по лбу. Картинка в голове рисуется довольно забавная: хоть потому, что граф Ким несколько выше даже Чонгука, а чтобы стукнуть молодого садовника, экономке приходится как следует прыгнуть, вытянув ручку.
В голове у Чонгука же — сумбур и сумятица: он совершенно точно уверен, что абсолютно не знает, что именно чувствует, однако из всего этого хаоса может вычленить одну резкую и категоричную мысль. Две мысли, на самом-то деле — их и озвучивает:
— Я хочу, чтобы ты знала: я невероятно ценю каждое слово из тех, что ты мне сказала, — нежно взяв её за руку и зажав между своими ладонями, Чонгук смотрит ей прямо в лицо.

*****************************
💕🌿