𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

Пока ей не стоит нести нагрузку верхом, прогулок шагом несколько дней будет достаточно, позже посмотрим на её состояние.
— Моя девочка, ты чего-то так испугалась? — голос у графа бархатистый, низкий, раскатистый — немного грудной, с мягкой ленцой, так как он несколько тянет гласные звуки. Но сейчас звучит достаточно трепетно: молодой господин обращается к лошади с той самой нежностью, с какой люди обычно общаются с родными детьми. — Не пугай меня, хорошо? — произносит, оглаживая сильную шею. Кобыла на это мотает большой головой и тянется носом к свободной руке, сжимающей котелок для прогулки. Граф же на это негромко смеётся: — Это несъедобно, моя Генриетт, но я сейчас принесу тебе яблоко.
И, повернувшись, замечает Чонгука и Германа. Но перед тем, как они с молодым господином успевают столкнуться глазами, Чонгук успевает отметить изящность движений из категории тех, о которых говорят «такими рождаются». Можно ли родиться столь элегантным? Может быть, всё дело в аристократической крови, что течёт в жилах этого высокого молодого мужчины с широким разворотом плечей, точно знать не приходится.
Герман немедленно кланяется.
Чонгук, поражённый, остаётся стоять распрямлённым. Но лишь только мгновение: стоит графу вскинуть тёмную бровь в лёгкой беззлобной насмешке, как он запоздало спохватывается. Достаточно низко, чтобы молодой господин не заметил ярко вспыхнувших в смущении щёк: ни за что не хотелось бы, чтобы граф вдруг решил, что он плохо воспитан, и что граф Атталь не уделил этому должного времени. О биографии Чонгука он осведомлён хорошо: копия рекомендательного письма, которую графиня ему и вручила, им было прочитано как раз перед тем, как экономка позволила ему его запечатать, чтобы позднее передать своему новому работодателю. В знак того, что он это действительно он, а не кто-то иной.— Мой новый садовник, — голос графа Ким звучит одобрительно. Мягко и вкрадчиво, весьма обволакивающе: Чонгук ощущает трепет в груди, когда вновь его слышит. Он никогда не видел настолько красивых людей. — Герман, вы запоздали.
— Приношу извинения, молодой господин! — почти выкрикивает извинения конюх, точно так же, как и Чонгук, не разгибаясь. — Путь из графства Атталь был неблизким, поэтому нам пришлось чуть-чуть задержаться!
— Это нестрашно, — Чонгук слышит улыбку. — Мне просто хотелось тебя пожурить. Вы оба можете уже распрямиться, ни к чему больше эти расшаркивания: мне их и на светских приёмах достаточно.
— Молодой господин, мне очень жаль, что Генриетт захромала! — распрямившись мгновенно, продолжает причитать Герман. Чонгук же молчит крайне неловко, пытаясь не разглядывать графа так пристально, как бы, если честно, очень хотелось. — Скажите, это я виноват?! Если я виноват, я готов понести наказание! Если хотите, вы меня можете высечь за свою любимую лошадь!
— Герман, — Ким Тэхён хмурится, голос начинает звучать ещё мягче, однако серьёзнее. — Ты действительно думал, что я тебя высеку? Я, что, похож на изувера?
— Но это ваша гордость, ваша кобыла!
— Как бы сильно я её ни любил, она всё ещё остаётся просто кобылой. Даже если у неё будет всего три ноги и я не смогу на ней ездить верхом, моя любовь к ней не уменьшится. А с твоим здоровьем и вовсе ничто не сравнится, так что прекрати говорить такие ужасные вещи, — и, протянув руки в чёрных перчатках, он кладёт их юноше на покатые плечи, что сейчас сильно ссутулились. — Генриетт ушиблась у себя в деннике. Твоей вины в этом нет — может быть, неудачно встала или валялась. А может быть, что-то её напугало. Господин Грей её уже осмотрел, — кивнув назад на мужчину во фраке, продолжает молодой господин. — Будешь шагать её по часу, пока он не осмотрит её ещё раз. Договорились?
— Для вас — всё, что угодно, молодой господин!
— Всё, что угодно, мне и не нужно. Но, может быть, тебе стоит представить меня этому прекрасному юноше? — Чонгук сильно нервничает, когда этот мужчина смотрит на него прямо в упор, плохо скрывая улыбку на кончиках губ. Оглядывает с ног до темноволосой макушки с большим интересом, а потом смотрит прямо в глаза — и новый садовник имения Ким напрочь забывает слова.

Глаза графа тёплые. Взгляд у них участливый, добрый, глубокий и мягкий, как голос — каряя радужка в неровном солнечном свете, что льётся из окон, отдаёт позолотой.
— Моё имя Чонгук, — и дрожащей рукой достаёт письмо из-за пазухи. — Из графства Атталь.
— Наслышан. Вернее, начитан, — с усмешкой говорит ему господин, принимая письмо — Чонгук ощущает касание чёрного бархата перчаток к огрубевшей от воды и земли коже собственных пальцев. — Элиза Атталь рекомендовала тебя как крайне талантливого в своём деле юношу, — пробежавшись глазами по письму, Тэхён кивает в знак одобрения, а после вновь смотрит на него прямо в упор. — Ты считаешь себя таковым?
— Я считаю, что хорош в том, ради чего вы меня наняли, молодой господин.
— И что ты можешь сказать о том, что увидел?
Чонгук замирает, совсем не уверенный, как ему поступить: редкий аристократ способен услышать критику в адрес своего имения, а когда это делает простолюдин, то это вообще что-то сверх меры. Однако Чонгук не совсем простолюдин: он хорошо обученный юноша с умением распознавать желания своих именитых господ, а ещё может по праву считать, что умеет создавать волшебство из цветов и прочей растительности. Но и так оскорбить графа воспитание ему ни за что не позволит — и заминка становится достаточно долгой, когда Тэхён дарит ему улыбку пошире и расслабляет:
— Я доверяю вкусу людей, от которых ты пришёл сюда — покойный Отто Атталь ни за что бы не лишился тебя, будь он жив, поскольку ни для кого не секрет, как был привязан к тебе. А если он был привязан, то наверняка многому тебя обучил. Поэтому ты можешь сказать мне прямо, что думаешь.
— Я полагаю, что ваш прошлый садовник получал деньги зря, — деликатно отвечает Чонгук, нервно губы облизывая.
Граф кивает:
— Полностью согласен с тобой. И именно это — причина, по которой ты теперь здесь и, надеюсь, превратишь этот ужас во что-то волшебное.
— Буду стараться, мой господин.
— Когда хочешь начать?
— Могу хоть сейчас же.
— Не стоит так себя утруждать. Ты с долгой дороги, наверняка в пути толком не отдыхал и не ел, так что мне бы хотелось, чтобы хорошо отдохнул и выспался в новой постели. Если вдруг тебе что-то понадобится, ты всегда можешь отыскать Сюзанну, она часто бывает на кухне. В этом доме прислуга ест хорошо и не работает до изнеможения, это главное правило. Захочешь съездить в деревню — второй проход в этой конюшне в твоём распоряжении, Герман даст тебе в пользование любую свободную лошадь. Но если захочешь отправиться в город, то будет необходимо переговорить со мной лично. Кто знает, вдруг у меня будут на тебя какие-то планы, а тебя под боком в нужный момент не окажется, верно?
Совершенно не сложно. Очень по-человечески. Редко какой граф вообще хочет быть в курсе того, как у него обстоит быт в доме, да ещё и предпочитает общаться со слугами лично. Чонгук удивлён. Нет, не так: он до глубины души поражён таким отношением.
— Как у тебя обстоят дела с деньгами сейчас? — интересуется тем временем граф. — Графиня Атталь оплатила тебе переезд?
— Нет, мой господин, не оплачивала.
При этих словах его новый работодатель лишь негромко вздыхает, а затем, покачав головой, элегантным движением достаёт из-за пазухи тонкий кошель.
— Давай сюда руку, — и когда Чонгук делает то, что ему было велено, кладёт на ладонь три золотых звонких монеты.
— Господин, здесь явно больше, чем... — задохнувшись от суммы, начинает было садовник, но его перебивают мягким и вкрадчивым:
— Но меньше, чем ты получишь в конце этого месяца, если сможешь меня удивить, — замечает граф с полуулыбкой. — Как думаешь, справишься?
— Очень надеюсь... — теряется Чонгук, глядя на деньги. А затем поспешно пытается поклониться ему, однако мужчина, головой покачав, упирается пальцами ему прямо в грудь:
— Не стоит благодарить — я сделал то, что был должен. Добро пожаловать в имение Ким. Герман, будь так любезен, покажи Чонгуку имение, после чего распорядись, чтобы его покормили и дали всё необходимое. Справишься?

— А Генриетт? — интересуется юноша.
— Я сам её пошагаю, — отвечает мужчина.
— Как будет угодно, молодой господин, — и Герман кивает.
— Тогда, полагаю, на этом можно закончить знакомство. Чонгук, завтра в полдень буду ждать тебя у себя: будет интересно послушать твоё мнение касательно сада, — и, улыбнувшись им, проходит к мешку с красными яблоками, чтобы, взяв одно, вернуться обратно к кобыле и угостить её вкусностью.
Чонгук же, глядя вслед этому молодому мужчине, каждый элегантно-уверенный шаг которого отражается в сердце восхищением с ноткой детского трепета, даже не знает, что может сказать о нём, кроме как...
Потрясающий. ***— Наш господин очень бережно относится ко всем своим подчинённым, — это Герман ему сообщает, сияя, будто медяк. — Он вообще человек крайне бережный, как ты уже мог понять: очень любит животных, особенно коней и собак. У него два бигля, три сеттера и пять борзых, с которыми он выезжает, и он каждую псину знает по имени, возрасту, каждую травму каждой собаки помнит, ты представляешь?
— Молодой господин невероятно интересный мужчина, пусть до сих пор и не обзавёлся женой. Он хорошо знает грамоту, много читает, разбирается в выпивке, играет на фортепиано: иногда как слышу — играет! — так не могу дальше работать идти, стою, слушаю, как какая-то девочка, — добавляет тётушка Сюзи, идя от Чонгука с другой стороны. — Работать на него — одно удовольствие: жалованье никогда не задерживает, учтив даже с самой глупой служанкой, заботится о прислуге своей с таким невиданным трепетом, как многие о своей семье не заботятся. Тебе понравится с нами, Чонгук. Не зря от нашего графа все без ума.
— Даже ты? — хихикает конюх, незамедлительно получая по лбу веерочком:
— И я тоже! Он мне как сын, я ещё успела поработать с их славным семейством, пока старший господин с госпожой были живы, упокой Господь их чистые души! Люди были — ну сказка, у таких не мог родиться кто-то не настолько прекрасный, как молодой господин! Госпожа, она, знаете, была такой чудеснейшей женщиной, — и, горько вздохнув, лишь головой качает. — Чуткая, нежная, но справедливая. Сына своего обожала, не на гувернёров только спихнула, а сама принимала участие. Знали бы вы, два оболтуса, как моя душа радовалась, когда я иду по делам своим, и тут слышу: болтают. Она ему: «Как прошёл твой день, мой алмазик?», а он ей всё-всё рассказывает! Редко, когда можно увидеть такие отношения матери с сыном. Вот вы наверняка такими и не были!
— Не был, — говорит Герман задумчиво. — Моя мать всё детство меня по роже лупила по делу и без, а отец пьянствовал, так что когда молодой господин пять лет назад нашёл меня в городе, торгующим хлебом, я был счастливее всех самых счастливых и мамку с папкой с тех пор даже не видел.
— И я тоже не был, — мягко замечает Чонгук. — Я о своих родителях даже не знаю, так как вырос при церкви, пока граф Атталь не пришёл туда сделать пожертвование и не увидел меня, меняющим свечи. Говорил, что у меня глаза были очень печальные — не смог не забрать в лучшую жизнь.
— Эх, вы, — экономка, осознав, как же сильно она оплошала, качает головой с досадой на добром лице. — Ну, ничего. Зато своим детям будете лучшими!
— Это уж точно! — улыбается конюх. — Как раз хочу попросить у графа разрешение, чтобы посвататься к дочери пекаря в деревне на западе.
Люблю её — сил нет никаких.
— А она тебя? — нахмурившись, интересуется женщина, принимая вид бравой воительницы. — Я тебе девке жизнь испортить не дам, уж коли не любит!
— И она меня, тётушка Сюзи, какая ты жестокая женщина! — восклицает Герман с обидой.
— А ты, мой хороший? — повернувшись к Чонгуку, Сюзанна смотрит на него с любопытством. — Приглянулся тебе кто-нибудь? Или невеста осталась там, в графстве Атталь?
— У меня её не было, — мягко улыбается юноша. — Я о любви, тётушка Сюзи, если честно, даже не думал. Граф Атталь хотел женить меня, но скончался. Может быть, моё время ещё не пришло.

— У тебя, что, никогда бабы не было? — удивляется Герман, глядя на садовника, рот приоткрыв.
Чонгук ощущает, как стремительно гореть лицом начинает.
— Не было, если тебе интересно.
— И не целовался ни разу?! Хочется провалиться под землю.
— Нет, Герман, я не целовался.
— А у тебя хоть вста... — но тётушка Сюзи, выдохнув шумно, силы удара веером по лбу совсем не жалеет:
— Ты хочешь поговорить с ним об этом при мне, бестактный гадёныш?! Что ты до него докопался, скажи мне на милость?! Ну не было — и что с того, если не было?! Тебя послушать, так ты весь свет перетрахал, да вот кто перед тобой ноги раздвинет-то, пугало!
Чонгук же на это негромко смеётся, пряча в груди благодарность этим двоим за то, что они вызвались ему всё здесь показать. Поместье действительно очень обширно: тот факт, что они решили прогуляться пешком, Чонгуку сейчас кажется глупостью — небольшой экипаж действительно был бы уместен, как никогда. Однако чем дольше он занимает время прогулкой подобного рода, тем понимает отчётливее: завтра в полдень с молодым господином будет необходимо переговорить по поводу десятков вещей.

*****************************
доброе утро.