Часть седьмая.
Чимин оставался в беспамятстве долгие дни. Дни, полные леденящего ужаса и мучительного ожидания для его близких. Вечером того рокового дня его доставили в городскую клинику в состоянии, балансирующем на грани. Тщательный осмотр выявил переломы двух ребер, едва заметное, но тревожное внутреннее кровотечение и сотрясение мозга. Кожу покрывала сеть багровых гематом и синяков – безмолвные свидетели пережитого кошмара.
В беспамятстве Чимина терзали кошмары, чудовищные видения, из которых он не мог вырваться. Он блуждал по лабиринтам страшных воспоминаний, вновь и вновь погружаясь в бездну того жуткого вечера. Гай, словно тень из преисподней, нависал над ним, обрушивая град ударов, лишая дыхания. Ни единого мгновения покоя, ни искры надежды. Крик рвался из груди, оглушая его самого, но голос предательски замирал, не в силах вырваться наружу. Он жаждал, чтобы это закончилось, чтобы с закрытыми глазами кошмар наконец отступил. Но стоило векам сомкнуться, как он снова оказывался в этой бесконечной, мучительной цепи. Казалось, проклятые демоны терзали его душу, стремясь сломить, показать, что за доброту и наивность положена лишь боль.
****
Ожидание сводило Хосока с ума. Три долгих дня он провел в больнице, неотступно дежуря у постели Чимина, с каждой минутой надеясь увидеть, как друг откроет глаза. Но вид израненного тела омеги сжимал сердце в болезненном спазме. К Паку было страшно прикоснуться, казалось, от малейшего дуновения он рассыплется в прах.
Родители Чимина переживали случившееся невыносимо тяжело. Госпожа Пак безутешно рыдала, её всхлипы эхом отдавались за закрытыми дверями, а измученный вид вселял непокой. Отец омеги, словно тень, метался между лечащими врачами и бесконечными телефонными звонками знакомым адвокатам. Всё из-за лживого утверждения главврача Доверия, который пытался убедить всех, что Чимин просто упал с лестницы. Нелепая, абсурдная случайность. Может, и найдутся наивные души, готовые поверить в эту сказку, но Хосок знал правду. Багровые отметины пальцев на шее Чимина кричали о насилии, обличали выдуманную историю с лестницей. Однако, к удивлению, врачи, занимавшиеся лечением омеги, упрямо твердили, что все указывает на падение. Чон был уверен: обе больницы погрязли в сговоре, цинично прикрывая друг друга.
Хосок готов был отдать все, лишь бы виновные сполна ответили за содеянное с Чимином. Но с каждым часом его все сильнее захлестывало ледяное отчаяние. Он чувствовал себя бессильным перед этим змеиным клубком лжи и коррупции, и эта беспомощность обжигала яростью. Неужели все так и оставят? Неужели чудовищное преступление спишут на нелепую случайность, на "неуклюжесть" Чимина?
Тихий стук в дверь вырвал Хосока из тягучих объятий раздумий. С трудом оторвавшись от стула у койки Чимина, он подошел к двери, с тихим щелчком освобождая замок. В палату проскользнул Юнги, протягивая омеге стаканчик с обжигающим кофе. Альфа, словно тень, все это время неотступно находился в больнице, тщетно пытаясь склеить осколки души Чона.
Мин бесшумно оставил пакет с едой на тумбочке и с нескрываемой печалью взглянул на неподвижное тело Чимина, безмолвно покоящееся на кушетке, окруженное холодным мерцанием медицинских аппаратов.
— Как он? — Тихо прошелестел Юнги, приближаясь к Хосоку.
— Все так же... — В тон ему отозвался омега, запуская дрожащие пальцы в спутанные волосы. Было видно, что он из последних сил цеплялся за остатки самообладания, чтобы не рухнуть в пучину истерики.
— Врачи хоть что-то говорят определенное?
— Конечно, твердят одно и то же: нужно ожидать пробуждения. Но когда это случится? — В последних словах голос Хосока дрогнул и взмыл вверх, но он тут же осекся, бросив мимолетный взгляд на Чимина. — Юнги... я так боюсь за него. Он ведь не заслужил всего этого, понимаешь? Чим всего лишь хотел помогать людям, лечить их, и что получил взамен? Я ненавижу этих подонков. "Доверие" заплатит за то, что сотворило. Кровью заплатит.
— Заплатят, — прошептал Мин, обнимая омегу и чувствуя, как тело Хосока забилось в беззвучной рыдающей дрожи. — Поверь мне, они пожалеют обо всем. Горько пожалеют.
Так они и стояли посреди больничной палаты. Один шептал утешения, слова, сотканные из надежды и ярости, другой задыхался от слез, распахнув двери для всей той боли, что копилась внутри. Только наедине с Юнги Хосок мог позволить себе быть настоящим, дать волю чувствам. Он был опорой и поддержкой для родителей Чимина, но рядом с Мином сам становился тем, кто нуждался в поддержке. Они невероятно сблизились за это страшное время, и Хосок был безмерно благодарен альфе за то, что тот не бросал его, несмотря на усталость и все происходящее вокруг.
Звенящая тишина палаты внезапно разбилась о настойчивый трезвон телефона, заставив обоих вздрогнуть. Юнги с неохотой отпустил Хосока, помогая ему сесть, и, нахмурившись, выудил из кармана смартфон.
— Я скоро, — тихо бросил Мин, прежде чем выйти из палаты.
Хосок проводил его взглядом, а затем снова обратил заплаканное лицо к Чимину. Одинокая слезинка, словно заблудшая путница, прокатилась по его щеке.
— Пожалуйста, — шептал омега, всхлипывая. — Проснись, прошу тебя, Чим. Ты нужен нам, слышишь? Нужен мне, родителям... всем нам...
****
Чимин застыл посреди бесконечного темного коридора, окруженного сотней молчаливых, закрытых металлических дверей. Какую ручку опустить, чтобы вырваться из этой зловещей ловушки? Омега напряженно всматривался в непроглядную глубь, не решаясь ступить в нее, словно тьма была живой и ждала лишь его неверного шага.
Сколько дверей он измученно открыл, и за сколькими из них его уже поджидал Гай? Память стерла счет этих бессмысленных попыток, превратив их в мутную череду повторяющихся кошмаров, но омега еще цеплялся за ускользающую нить надежды. Отчаяние шептало о сдаче, манило забыться, но разве он мог позволить себе это? Там, за пределами этого лабиринта, его ждали. Ждали родители, Хосок, и Чонгук, чей образ, словно выжженный на сетчатке, стоял перед глазами – хмурое лицо и обеспокоенные, полные тревоги карие глаза.
Кем бы ни пытался казаться Чонгук, омега уже прочел его душу. Уловил тот сокровенный трепет, тот самый ключ к неприступной крепости, возведенной вокруг сердца Чонгука из льда и отчаяния. Чимин жаждал сорвать печать молчания, открыть Чонгуку, что ужас, скрытый в лабиринтах его разума, больше не тайна, что Чимин готов принять его таким, какой он есть. Со всеми шрамами прошлого, со всей тьмой, что он так тщательно прячет. Чонгук зол, хитер, но в глубине души справедлив. За стенами "Доверия" его ждет жизнь, полная света и надежды.
Неожиданно, в сумраке бесконечного коридора, прозвучал голос – тихий, словно шепот ветра, укачивающий, словно колыбельная, манящий, как запретный плод. Чимин, словно ведомый невидимой нитью, двинулся на этот зов, пока не замер перед тяжелой металлической дверью. В узком окне мерцало нечто, и, прильнув к холодному стеклу, он увидел его.
Чонгук, полулежа на кровати, казался воплощением ночной меланхолии. Пряди вороных волос непокорно рассыпались по лбу, а губы беззвучно плели кружево песни, рожденной в глубинах его души. Взгляд, глубокий и завораживающий, как омут, скользнул по комнате и, словно магнит, притянулся к Чимину.
— Ты пришел, — прозвучал голос Чонгука, обволакивающий, хриплый от долгого молчания, словно шепот ветра в ночи.
Дыхание Чимина сбилось. Слова застряли в горле, но ноги, вопреки разуму, сделали шаг вперед, влекущие к нему, как мотылька на пламя.
— Я... я здесь, — прошептал он, и этот звук, сорвавшийся с губ, прозвучал как нерушимая клятва.
Уголки губ Чонгука тронула едва заметная улыбка, и в глубине его глаз вспыхнул огонь, заставивший Чимина ощутить головокружительную пропасть под ногами.
— Ты мой ангел, ведь так? — прошептал Чонгук, подаваясь вперед, и его дыхание коснулось стекла оставляя после себя мутное теплое пятно.
Чимин замер, не находя ответа, а его рука, словно околдованная, потянулась к дверной ручке.
— Открой ее, ангел, я жду тебя за этой дверью, — завораживающе шептал Чонгук, пока омега нерешительно сжимал дверную ручку. — Здесь Гай тебе не страшен, потому что здесь я, твой зверь.
Пак, измученный пережитым кошмаром, без колебаний распахнул тяжелую дверь, и его тут же окатило потоком ослепительного света. Неужели это выход? Но он всего лишь хотел побыть рядом с Чонгуком, ему не нужен этот свет. Чимин жаждал увидеть поглощающую тьму альфы, раствориться в ней.
Однако открыть глаза оказалось непосильной задачей. Веки, словно налитые свинцом, придавили взгляд к небытию, и на миг показалось, что они навеки сомкнуты. Тело, секунду назад полное жизни, теперь отзывалось мучительной болью, будто его перемололи в жерновах. Отчаянно хотелось пошевелить хотя бы пальцем, но тщетно — конечности словно окаменели, скованные невидимыми цепями.
Омега приоткрыл веки, впуская в себя сумрак больничной палаты, и с трудом сфокусировал взгляд. Боль пронзала каждую клеточку тела. Больница... Сколько он здесь? Который час?
Превозмогая мучительную пульсацию в висках, Чимин едва повернул голову и заметил Хосока, склонившегося над его койкой. Спит. Неужели все это время он был рядом? А где же родители?
Язык шершаво скользнул по потрескавшимся губам, вызывая острую боль. Собрав остатки сил, Чимин попытался издать хоть какой-то звук.
— Хо... Хосок, — прошептал Пак с хрипотцой, отчего друг вздрогнул, словно от удара. Чон, с глазами полными слез и облегчения, уставился на Чимина и тут же разрыдался.
— Ты проснулся! Чимин, ты наконец очнулся! Как ты себя чувствуешь? Что нибудь болит? Может пить ить хочешь?
— Да, — еле слышно выдохнул Чимин.
— Сейчас, потерпи немного. — Трясущимися руками Хосок налил в стакан воды, бережно вставил соломинку и поднес ее к иссохшим губам Пака. Долгожданная влага, словно живительный нектар, наконец, оросила его пересохшее горло, и Чимин жадно впитывал каждую каплю, будто возвращаясь к жизни.
Утолив жажду, омега слабо опустил голову и проследил, как Чон, с осунувшимся лицом, снова садится рядом с ним.
— Сколько я был без сознания?
— Почти четыре дня, мы все чуть с ума не сошли от беспокойства, — грустно признался Чон, осторожно поглаживая ладонь Пака, словно боясь спугнуть хрупкое возвращение друга.
Чимин попытался приподняться, но резкая слабость пронзила тело, заставляя его снова опуститься на подушку. Голова гудела, словно рой разъяренных пчел, а в глазах все плыло.
— Не торопись, тебе нужно восстановиться, — проговорил Хосок, заботливо поправляя одеяло. — Врачи говорят, что тебе нужен полный покой.
Пак прикрыл глаза, пытаясь унять головокружение. В памяти всплывали обрывки событий: ярость, боль, отчаяние... Он с трудом мог связать их в единую картину, словно кто-то умышленно стирал фрагменты его воспоминаний.
— Что случилось?
— Как говорит главврач "Доверия", ты упал с лестницы, но я-то знаю, что это ложь, — Хосок бросил недобрый взгляд на один из медицинских аппаратов, тщетно пытаясь скрыть кипящую внутри злость. — Они намеренно скрывают истинную причину твоего состояния, и то, что ты ничего не помнишь, им только на руку.
— Вот как, — прошептал Чимин, снова скривившись от боли и прикрыв глаза. Слабая тень страдания промелькнула на его лице.
— Отдыхай, тебе нужно набраться сил. А я пока схожу и позвоню твоим родителям, ладно?
— Хорошо... — выдохнул Чимин, позволяя усталости увлечь себя в сон.
****
Чонгук презирал любые попытки контроля или командования. Люди мелькали в его жизни, словно тени, не оставляя следа помощи или поддержки. Все, что у него было, альфа создал сам, выковал в горниле лишений. Сам учился драться, вгрызаясь в гранит знаний, сам впервые ощутил дрожь мотора под руками, сидя за рулем. И такому, как он, с гордостью волка-одиночки, сама мысль о подчинении претила. Жизнь бросала ему крохи, и он хватал их, словно голодный зверь, вырывая свое право на существование. Его характер закалился в огне самостоятельности, в бесчисленных ошибках и болезненных падениях. Слишком многое он познал сам, чтобы вот так просто внимать чужим голосам, звучащим извне его собственного разума.
Всегда забавляли люди, твердящие: "Я не смогу, у меня не получится" или "Я боюсь, а вдруг все обернется крахом?". Да плевать. Чон жил сегодняшним днем, и если завтра ему суждено было умереть, то сегодня он жаждал вкусить от жизни все возможное. Таков был его жизненный принцип: "Всё или ничего".
Однако, год за годом, эта клетка высасывала из него остатки былого энтузиазма, превращая существование в бессмысленную тягомотину. Пять лет жизни, украденные у него, пять лет простых радостей, растворившихся в тюремной мгле. Да, Чонгук признавал свою непростительную глупость, но в каждой клетке сознания уже зрела клятва: после освобождения он учтет все допущенные ошибки, чтобы подобный кошмар никогда не повторился.
Из-под нависшей челки альфа буравил надменное лицо надзирателя, а в голове его уже слышался предвкушающий хруст костей этого самодовольного существа. "Пусть тешится своей властью, пока может," – думал Чонгук. Совсем скоро маятник качнется в другую сторону, и тогда он, Чонгук, будет возвышаться над всеми, стоя на вершине этого ада, и с презрением взирать на тех, кто когда-то смел указывать ему.
— Доктор Пак что-то совсем перестал меня навещать, — с напускной грустью протянул Чон, с наслаждением наблюдая, как дрогнули мускулы на лице мужчины. Тот нервно теребил белоснежный ворот рубашки и, словно загнанный в угол зверь, отступил к стене, ища в ней хоть какую-то опору.
— Все еще ждешь своего доктора? — в голосе послышалась насмешка, режущая слух, словно скрежет стекла. — Верный песик. Он даже успел тебя приручить. Удивительно, как у него это вообще получилось.
— Получилось, потому что я этого хотел, — Чонгук вызывающе расставил ноги, уперев в лицо альфы взгляд, полный неприкрытой враждебности. Даже со связанными руками он излучал превосходство.
— Не думаю, что тебе доведется его увидеть снова. У мальчишки выдался неудачный опыт общения с Гаем, — слова прозвучали как похоронный звон. Взгляд Чонгука потемнел, налился обжигающей ненавистью, но лицо оставалось невозмутимым, лишь ядовитая ухмылка скользнула по губам, скрывая бушующую внутри ярость..
– Твоих рук дело, Хан?
– Что ты, я не принуждал его туда идти. Он всего лишь выполнял свою работу. – В голосе Хана сквозило напускное равнодушие, но Чонгук уловил змеиную нотку торжества. Ангел пострадал из-за этого ублюдка. Его душевная броня дала трещину, и теперь Чонгуку не так сладок вкус их прежних игр. Но Чимин все еще навязчивая заноза под кожей альфы. Тревожит своим отсутствием. Пусть даже из обрывочных донесений уже известно, что доктор очнулся и идет на поправку. Но этого мало.
Хан прищурился, словно пробуя на языке терпкий яд.
– Знаешь, что куда интереснее?
– Что же? – Чонгук прекрасно знал, о ком пойдет речь, а точнее о том, что с ним стало.
— Гай после сеанса превратил свою голову в кровавую кашу, размозжив её о стену, словно перезрелый арбуз. А камеры, как по волшебству, дали сбой сразу после ухода Пака. Не находишь это хоть немного подозрительным?
— Возможно, лишь самую малость, — пробормотал Чонгук. Перед глазами альфы, словно осколки кошмарного сна, вспыхивали обрывки того вечера. Он помнил, как забивал до смерти того громилу, а потом, повинуясь звериному инстинкту, бил его голову о стену, пока из глаз не потекла черная кровь. Чонгука терзало осознание, что в тот момент Гай уже был под действием седативных препаратов, его разум был затуманен, а значит, и сопротивляться в полную силу он не мог. Но, несмотря ни на что, после содеянного Чонгуку стало легче. Вид избитого Чимина выбил его из колеи, и он, презрев опасность, пошёл и уничтожил этого проклятого альфу.
— Если я узнаю, что ты к этому причастен, — процедил Хан, остановившись у двери, — Своего доктора Пака будешь видеть по частям каждое утро. А его голову я оставлю себе как трофей.
Чонгук вскинул голову, прожигая Хана взглядом, полным вызова и неприкрытой ярости. В его глазах плескалась тьма, готовая вырваться наружу и поглотить любого, кто осмелится встать на его пути. Альфа молчал, но тишина вокруг звенела от напряжения, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Чон не боялся Хана, не боялся его угроз. Он уже переступил черту, за которой страх теряет свою силу.
Хан, не дождавшись ответа, лишь усмехнулся, и эта усмешка была холодной и зловещей, как дыхание смерти. Он знал, что заставил Чонгука злиться. В его глазах мелькнуло что-то вроде торжества, когда он вышел из комнаты, оставив альфу наедине со своими мыслями.
— Ты будешь последним в моем списке уродов, и, клянусь, я станцую на твоих костях, — прошипел Чон сквозь зубы. В слепой ярости он разразился резким, неестественным смехом, в котором слышался скрежет сломанной пружины, лопнувшего терпения.
****
Исцеление Чимина набирало обороты, словно весенний поток. Врачи, обнадеженные его прогрессом, уже шептали о скорой выписке. И Пак, утомленный больничными стенами, жаждал этого всем сердцем. Долгое заточение в постели угнетало его, а тело, на удивление, чувствовало себя все лучше и лучше. Лишь отражение в зеркале – пестрая карта гематом и синяков – напоминало о пережитом, но даже эти отметины казались теперь лишь временными тенями прошлого.
Память вернулась к нему нежданно, словно удар хлыстом. Не сразу, сквозь пелену боли и ужаса, всплыли картины: Гай, с садистским наслаждением забивающий его в палате, его насмешки над жалкими, отчаянными попытками Чимина вырваться. От этих воспоминаний омегу мутило, а зажившее тело ныло фантомной болью, словно эхом пережитого кошмара. Реальность обрушилась на него, как ледяной душ, заполнив разум жуткими обрывками того злополучного вечера. До сих пор не верилось, что он выжил, что вообще смог, окровавленный и измученный, добраться до палаты Чонгука. Возможно, это был лишь выброс адреналина, безумный порыв, когда мозг, отказываясь осознавать критическое состояние организма, гнал его вперёд, к единственной цели.
Но истинная причина терзаний Чимина крылась гораздо глубже: что стало с Чонгуком? Как он там, за стенами этой проклятой клиники? Какие муки обрушились на него после того рокового визита Пака, когда он увидел его в таком истерзанном состоянии? Не подвергли ли альфу новым, еще более жестоким пыткам, возложив вину за произошедшее на хрупкие плечи омеги? Могли ли обвинить Чонгука в том, что случилось? Хотя, скорее всего, нет. Хосок говорил, что клиника настаивает на несчастном случае, на нелепой случайности, мол, от падения с лестницы никто не застрахован. Но это была гнусная, отвратительная ложь, запах которой въелся в стены этого места. Не было никакого падения. И быть не могло.
Чимин, погруженный в свои мысли, сидел на кровати и задумчиво смотрел в окно восьмого этажа. За стеклом простиралось лишь серое полотно облаков, да угрюмые стены соседних многоэтажек. Дождь, словно сговорившись, лил не переставая, заковав город в свои мокрые объятия. Медсестры, непреклонные в своей заботе, не разрешили омеге даже на минуту выскользнуть во двор, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Хосок и родители, пленники стихии, тоже не смогли пробиться сквозь городскую пробочную блокаду, чтобы навестить его. Лишь слабая надежда теплилась в сердце: возможно, Юнги, по доброму настоянию Чона, заскочит к нему, принеся с собой хоть немного радости в виде чего-нибудь вкусного. За дни, проведенные Чимином в больничной палате, они сблизились, и их отношения уже смело можно было назвать дружескими. Мин стал частым гостем, неизменно расспрашивая о его самочувствии.
Пак вздрогнул, когда вспышка молнии на миг озарила стеклянную гладь окна, а следом обрушился раскат грома, словно небесный кузнец принялся ковать что-то невообразимо огромное, ударяя молотом по тяжким наковальням. Омега поежился от разбушевавшейся стихии, обнял себя руками и поднял взгляд на настенные часы. Четыре часа дня. Скоро обход, и медсестры принесут лекарства, заодно упомянув о скором ужине.
Тревога, подобно липкой паутине, обволакивала сознание Чимина. С каждым ударом грома она сплеталась все туже, заставляя сердце болезненно сжиматься. Он боялся за Чонгука. Боялся, что его мучают, что его сломали. Каждая минута, проведенная в этой стерильной палате, казалась ему предательством. Он должен быть там, рядом с ним, делить его боль, поддерживать его. Но он был здесь, запертый в клетке из мягких стен и заботливых улыбок, беспомощный и бессильный.
Внезапно в дверь тихо постучали. Чимин вздрогнул и нервно сглотнул. Неужели Юнги? Сердце на мгновение забилось чаще, но тут же утихло, скованное привычной тоской.
—Войдите, - хрипло произнес он, стараясь придать голосу уверенность.
Дверь приоткрылась, и на пороге появилась медсестра с подносом в руках.
—Время лекарств, господин Пак, - произнесла она с дежурной улыбкой, лучась показным спокойствием. Чимин отвернулся к окну, не желая видеть ее лица. Он знал, что в ее глазах отражается жалость, и это раздражало его больше всего. Он не нуждался в жалости, он нуждался в правде. В правде о Чонгуке.
Медсестра поставила поднос на тумбочку и протянула ему стакан с водой и несколько таблеток. Чимин машинально выпил лекарство, не обращая внимания на его горький вкус. Он по-прежнему смотрел в окно, на серый, безрадостный пейзаж, и в глубине души надеялся, что однажды, когда выглянет солнце, он сможет вырваться из этой проклятой клиники и найти Чонгука. Живого и невредимого.
Заметив, что медсестра все еще не покидает палату, омега вскинул на нее вопросительный взгляд, ожидая, словно приговора, дальнейших слов или указаний.
— Что-то еще нужно? — не выдержал Чимин, впиваясь в женщину настороженным, изучающим взглядом
— К вам посетитель, — пропела она натянуто, словно дрессированная канарейка. Глаза двусмысленно поблескивали, заставляя омегу ощутить неладное, словно он очутился в западне.
Когда женщина отступила к двери, чтобы её открыть, голову Пака вдруг сдавило обручем, мир поплыл. В попытке удержать равновесие он оперся о руку, не понимая, что происходит. Парень принимал одни и те же лекарства последние пять дней, и подобного никогда не случалось. Что ему подмешали? Ледяное беспокойство сковало грудь, пульсируя с удвоенной силой.
— Что вы мне дали?
— Один из наших секретных препаратов — Страх парализовал тело омеги, превратив в подобие восковой фигуры. Остекленевшие глаза, полные ужаса и неверия, впились в дверной проём, где возникла зловещая фигура, ставшая причиной его заточения в этой больничной клетке.
— Вижу, вы несказанно рады моей скромной персоне, доктор Пак, — прозвучал насмешливый голос, словно скрежет металла по стеклу. — Как ваше здоровье? До меня дошли слухи о вашем стремительном выздоровлении.
— Что... что тебе нужно? — прохрипел Пак сквозь стиснутые зубы, судорожно вцепившись в больничную простынь. Присутствие этого альфы не предвещало ничего хорошего. Он явился сюда не просто так, и Чимин нутром чувствовал скрытую угрозу.
— Ах, какое досадное упущение! Мы так и не представились друг другу, и это поистине забавно, — промурлыкал Хан, растягивая губы в хищной улыбке. — Меня зовут Хан. Отныне можете обращаться ко мне так.
— Мне плевать на твоё имя, — огрызнулся Чимин. — Убирайся отсюда, или говори, что тебе нужно.
— Какая невоспитанность, доктор Пак, — Хан притворно вздохнул, демонстрируя ряд белоснежных зубов в зловещей усмешке. Закрыв за собой дверь, он вальяжно проследовал в глубь палаты и уселся на стул возле больничной койки Чимина. — Что же случилось с Гаем после вашего освобождения?
— Ему вкололи успокоительное и закрыли в палате.
— Не советую врать мне, иначе вы познаете всю глубину моей ярости.
— Я не вру, — спокойно отозвался Чимин, не отрывая взгляда от напряжённого лица Хана. Его тело обмякло, словно податливое желе. Экспериментальные препараты, принятые омегой, уже вовсю вступали в силу, и оставалось лишь молиться, чтобы побочные эффекты не обернулись для него ещё более страшными мучениями.
— Тогда почему же наутро его нашли мертвым? В его самоубийство я ни за что не поверю, — Чимина забила дрожь. Гай мертв? Неужели... Чонгук сотворил с ним это? К горлу подступила тошнотворная волна, и омега судорожно зажал рот рукой, пытаясь ее сдержать. Ледяной ужас впился в тело когтями, словно ядовитые шипы, с каждой секундой вонзаясь все глубже.
Хан наблюдал за борьбой Чимина с самим собой с нескрываемым удовольствием. Его глаза, казалось, впитали в себя всю тьму этой больничной палаты, и сейчас эта тьма отражалась в его злорадной улыбке. Он смаковал каждое мгновение агонии, читая страх и отчаяние на лице омеги, словно раскрытую книгу.
— Ты лжешь, — прошептал Пак, стараясь унять дрожь в голосе.
— О, поверьте, доктор Пак, я никогда не лгу, — Хан наклонился ближе, его лицо исказилось в подобии сочувствия. — Хотя, возможно, «самоубийство» — не совсем верное слово. Скорее, несчастный случай. Или... помощь со стороны.
Холодный пот проступил на лбу Чимина. Он знал, к чему клонит Хан. Чонгук. Это все его рук дело. Жестокий, безжалостный, он не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели. И Гай стал лишь пешкой в этой опасной игре.
— Чего ты хочешь? — с трудом выговорил Чимин, чувствуя, как тело окончательно теряет контроль.
— Всего лишь небольшой помощи, доктор Пак, — промурлыкал Хан, поглаживая подбородок. — Информации. Знаете ли, мне очень интересно узнать, чем вы занимались с Чонгуком. Какие секреты он вам доверил? Ведь, судя по всему, вы стали ему очень... близки.
— Если вы действительно так считаете, то жестоко ошибаетесь. —Чимин чует, каждой клеткой тела ощущает вину Чонгука в смерти Гая, но никогда в жизни не предаст его. Он — пленник этой проклятой клиники, и его необузданная агрессия — лишь эхо их собственных злодеяний. И сам Пак, чего греха таить, тоже виновен. Пришел, израненный, как побитый зверь, к человеку, что впервые за долгие годы открыл кому то душу. А Чонгук, увидев его в таком плачевном состоянии, просто решил отомстить за чужую боль. В голове омеги бился лишь один вопрос, словно раненая птица в клетке: как он выбрался?
— Мне кажется или вы мне что то не договариваете?— Хан усмехнулся, его глаза сузились, словно у хищника, готовящегося к прыжку. — Может вы видели кого то еще в этот вечер?
— Вы имеете в виду Чонгука? Он пленник этой клиники, и я вижу его только на сеансах, когда дело касается его психического анализа.
Хан прищурился, явно не веря ни единому слову. Он обошел Чимина, словно хищник, выискивающий слабое место в своей добыче.
— Какой трогательный альтруизм, доктор Пак. Но, боюсь, я не настолько наивен, чтобы верить в вашу невинность. Вы — часть этой игры, нравится вам это или нет. И Чонгук, как вы говорите, лишь пленник. Но даже в клетке лев остается львом. И он всегда найдет способ вырваться на свободу.
Чимин молчал, стараясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания. Он понимал, что Хан прав. Чонгук был непредсказуем, опасен, и его невозможно было удержать. И теперь Гай заплатил за это своей жизнью.
— Я не чего..
Хан резко схватил Чимина за подбородок, впиваясь пальцами в нежную кожу.
— Не играйте со мной, доктор Пак. Я знаю, что он выходил. Неужели вы думаете, я поверю в эту чушь про сеансы? Чонгук не просто пациент, он... альфа. И вы, похоже, стали его любимой игрушкой.
Чимин почувствовал, как в нем закипает ярость. Как Хан смеет так говорить о Чонгуке? Да, он жесток и опасен, но он не монстр. И Чимин не позволит, чтобы его использовали в этой грязной игре.
— Вы ничего не знаете, — прошипел он, пытаясь вырваться из хватки Хана. — Чонгук... он не такой, каким вы его видите.
— О, поверьте, я знаю о нем больше, чем вы можете себе представить, — Хан отпустил его подбородок и отстранился. — Он гений. Монстр. Идеальное оружие. И вы, доктор Пак, стали частью этого оружия.
Хан прищурился, изучая Чимина, словно тот был сложной головоломкой. Он не верил ни единому слову, но знал, что давить сейчас бесполезно. Омега под действием препаратов и, как удачно, еще и напуган до смерти, но даже в таком состоянии он остается верен этому альфе. Преданность, достойная восхищения... или презрения.
— Хорошо, доктор Пак. Я поверю вам на слово. Пока что, — Хан сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Но помните, от вашей честности зависит очень многое. В том числе и ваша жизнь. И, конечно же, жизнь вашего... пациента.
— Я уже сказал все что знаю, — прошептал Чимин, стараясь придать своему голосу уверенность.
Хан лишь усмехнулся в ответ и направился к двери. Перед тем, как выйти, он обернулся и бросил последний взгляд на Чимина.
— Не забывайте, доктор Пак. Я всегда наблюдаю.
Дверь за Ханом закрылась с тихим щелчком, оставив Чимина один на один со своим страхом и отчаянием. Комната казалась меньше, воздух сгустился, давя на грудь. Слова Хана эхом отдавались в голове, напоминая о той пропасти, что разверзлась под ногами. Он знал, что Хан не блефует. Этот человек не привык к пустым угрозам.
Чимин поднялся с кушетки, чувствуя слабость в ногах. Ему нужно было собраться. Думать. Действовать. Он должен найти способ предупредить Чонгука, вытащить его из этой западни. Но как? Хан наверняка предвидел любой его шаг. Он, словно паук, плетет свою сеть, и Чимин, кажется, уже запутался в ней.
Подойдя к окну, омега уставился на серый пейзаж за стеклом. Дождь барабанил по стеклу, словно вторя его тревоге. Город, который он когда-то любил, теперь казался чужим и враждебным. Он чувствовал себя загнанным в угол, но сдаваться не собирался. Ради Чонгука он готов пойти на все. Пак обещал его вытащить..