Часть восьмая.
Вам когда-нибудь приходилось ощущать на себе этот незримый, гнетущий взгляд? Когда ледяные мурашки бегут по спине, и чудится, будто из каждой тени, из каждой щели на тебя устремлены тысячи немигающих глаз, выжидающих единственной ошибки? Чимин ощутил это в полной мере. В каждом прохожем он видел потенциального врага, шпиона, подслушивающего каждое его слово. Хан мастерски посеял хаос в его разуме, отравив сознание омеги ядовитыми семенами сомнений и страхов.Паранойя, словно липкая паутина, опутывала его с каждым днем все сильнее.Даже в знакомых лицах Пак искал признаки предательства, высматривал едва заметные гримасы злорадства.
Выписавшись из больницы, Чимин почувствовал лишь хрупкое облегчение, словно тонкий лед под ногами. Навязчивые мысли о слежке по-прежнему терзали его разум, отравляя каждый вдох. Он понимал, что это уже не просто игра воображения, а зловещая тень, угрожающая его рассудку. Избавиться от этой одержимости было необходимо, но воспоминания цепко держали его в своей власти. Дождливый вечер в больничной палате... Безумный взгляд Хана, захлопнувшего дверь, оставив его наедине с Гаем... Этот мужчина – воплощение кошмара, его место – за решеткой, в клетке, откуда он больше никогда не сможет причинить никому вреда.
Вся трагедия заключалась в зияющей пропасти между ним и Ханом. Пылинка против скалы. Недавний выпускник университета, он казался ничтожеством рядом с этой глыбой власти и влияния. Чимин не мог даже представить, каким чудом ему удастся совершить невозможное – заточить Хана в тюремной камере. О возвращении в "Доверие" не могло быть и речи. Причин тому было предостаточно. Во-первых, родители и Хосок, чьи голоса дрожали от ужаса, настоятельно требовали, чтобы он отсидел положенный больничный дома, а затем навсегда забыл дорогу в клинику. Во-вторых, Главврач, чьи слова звучали как приговор, недвусмысленно дал понять, что после всего случившегося Чимина ждет отстранение. Хотя, если разобраться, это было абсурдно. Пак видел достаточно, чтобы, презрев страх, пойти в суд и раскрыть гнойник, разъедающий стены "Доверия".
Но страх парализовал. Страх за близких, страх перед системой, в которой Хан был лишь верхушкой айсберга. Чимин осознавал, что за ним стоят люди, чьи имена и лица он, возможно, никогда не узнает. Люди, для которых жизнь одного интерна – ничтожная плата за сохранение их прибыльного бизнеса.
Он метался по своей маленькой комнате, словно загнанный зверь. В голове роились мысли, обрывки разговоров, всплывали лица пациентов, чьи жизни были сломаны этой машиной. Он чувствовал себя преданным, обманутым. "Доверие" – клиника, в которой он мечтал работать, место, где, как он наивно полагал, спасают жизни, оказалась логовом зла.
Запустив ладонь в свои светлые, тронутые солнцем волосы, Пак устало прикрыл веки, тщетно пытаясь удержать ускользающий образ Чонгука в голове. Их встречи были мимолетны, ограничены рамками сеансов, но сердце, упрямое и неподкупное, не позволяло лгать себе: Чон стал дорог Чимину. Этот пугающий альфа, заточенный за холодной сталью двери в запретном отделении проклятой клиники, словно тень, поселился в душе Чимина, неустанно напоминая о себе в каждую свободную минуту.
Сначала Чимин списывал всё на желание помочь, но потом... Потом мысли о Чонгуке стали распускать в его груди целые стаи бабочек, а сердце, поддавшись приятному ритму, разгоняло тепло по всему телу. Омега не нарочно, не думал, что так получится, а когда осознал, что влюбляется, было уже слишком поздно. Зверь, доселе смиренно сидевший на цепи, вырвался на свободу и полностью пленил его...
Минуло почти две недели с тех пор, как Чимин в последний раз видел Чонгука, и омега изнывал от тоски. Ему отчаянно нужно было услышать его голос, утонуть в бездонной черноте его глаз. При одной мысли о Чонгуке сердце болезненно сжималось. Что с ним? Не причинил ли Хан вреда за тот случай с Гаем? Жив ли он вообще...
Пальцы Чимина судорожно сжали край стола. Он должен что-то сделать. Больше не мог оставаться в стороне, задыхаясь от неизвестности и собственной трусости. Он врач, черт возьми, давал клятву Гиппократа! И пусть он омега, пусть дрожит при мысли о столкновении с Ханом, но он не позволит этой клинике и дальше калечить жизни. И Чонгука он не бросит.
— О нет, мне не нравится это выражение лица, — Чимин вздрогнул, словно от удара, когда голос Хосока донесся справа, обжигая холодом. Чон с недавних пор обитал в доме Паков, якобы оберегая друга от неведомой опасности. Омега прекрасно понимал, что в его уютном гнездышке ему ничто не угрожает, но избавиться от навязчивой "защиты" Хосока было невозможно.
— Я должен помочь Чонгуку и остальным больным, оставшимся в клинике, — тихо проговорил Чимин, вкладывая в слова всю свою решимость.
— Нет, Чимин, это больше не твоя забота, — прорычал Чон, врываясь в комнату и тяжело оседая на стул. Недовольство клокотало в нем, выдавая себя скрещенными на груди руками.
— Я пообещал ему...
— Да мне плевать на твои обещания, Чимин! Хан угрожал тебе! Ты думаешь, это детские игры?! Или, может, у тебя девять жизней, как у кошки?!
Пак нахмурился, чувствуя, как слабое раздражение, словно покалывание ледяных иголок, пробирается к кончикам пальцев.
— Хосок, я не намерен сидеть сложа руки, пока его там терзают!
— Ты что, не понимаешь... Постой, ты что, влюбился в Чонгука? — Изумление вспыхнуло на лице Хосока ярким пламенем, отчего Чимин густо покраснел. Он не собирался так скоро открывать другу свои чувства к альфе.
— Это не имеет значения.
— Нет, имеет, Чимин! Ты понимаешь, в какую бездну себя бросаешь? Он изранен внутри, болен не телом, а душой. Рядом с ним ты не будешь в безопасности.
— Он за меня вступился и... — Пак осекся, прикусив язык, едва не выдав тайну о Гае, о том, что тот мертв, возможно, по вине Чонгука. — Чонгук не такой, каким его все видят. Как же вы не понимаете? Он... сломленный.
— Чимин, ты хоть представляешь, что мы тут пережили, пока ты лежал без сознания? Мы были на грани безумия, и еще одного такого раза мое сердце точно не выдержит.
Пак тяжело вздохнул и опустился на кровать. Возможно, Хосок прав. Чимин совершенно не знает, на что способен Чонгук, и не совершит ли он роковую ошибку, открыв альфе свои чувства.
— Позвольте тогда хотя бы просто ему помочь, — жалобно пробормотал Пак, опустив взгляд на свои руки, словно заранее зная ответ друга.
— Прости, Чим, я не могу так рисковать.
Тишина в комнате стала ощутимой, словно густой, обжигающий плед, накинутый на плечи. Она давила на виски, делая воздух вязким и тяжелым, словно летний зной перед грозой. Чимину стоило неимоверных усилий держать себя в руках. Любовь, это прежде светлое, окрыленное чувство, теперь металась в груди, как раненая птица, отчаянно бьющаяся о стены души, ломая свои крылья в кровь. Омега не хотел отпускать Чонгука, не хотел предавать их связь... Возможно, сейчас он нуждался в нем больше, чем в ком-либо другом на этом свете. Но беспощадная правда резала без ножа. Можно ли считать это предательством по отношению к Чону? Ведь Чимин не мог даже попрощаться с ним.
— Прости, Чимин, но так будет лучше для всех.
— Оставь меня, пожалуйста. Я хочу побыть один.
Безмолвно, с покорностью в каждом движении, Хосок подчинился. Лишь взгляд, брошенный на друга, был полон тихой, всепоглощающей печали – последний прощальный жест перед тем, как навсегда покинуть комнату. Он не мог до конца постичь бурю, что сейчас терзала Пака, но отголоски её боли знакомо звенели в его сердце. Когда-то и он ощущал нечто подобное – чувство, будто из самой души вырывают нечто жизненно важное, незаменимое. Обнадеженный призрачной мечтой о большем, Чимин, скорее всего, отчаянно сопротивлялся осознанию того, что творил.Любовь – жестокая игра, неподвластная контролю, но как сладостно, как легко дышать ею. Словно под толщей льда и воды в самый отчаянный момент тебе даруют глоток воздуха, но отпускать любовь против воли – значит обречь себя на удушье, растоптать свою душу, сломаться.
Тяжело вздохнув, Хосок задержался на лестнице, взгляд, словно прикованный, скользил по ступеням вниз. В каждом шаге отдавалось болезненное осознание: Чимин всегда будет выбирать такую жизнь – полную опасности, непредсказуемости и самоотречения, жизнь, где мечты и любовь требуют жертв...
****
Чонгук замер в ожидании, взгляд прикован к холодной стали двери, словно ждет невидимой команды "фас". Неутолимая жажда вырваться на волю, увидеть мир, изменившийся за долгих пять лет заточения, клокотала в нем. Предвкушение неминуемого, того, что должно произойти с минуты на минуту, обжигало кровь безумным желанием расхохотаться – громко, раскатисто, до дрожи в костях. Кулаки нестерпимо зудели от жажды ударов, от желания выплеснуть сдерживаемую ярость до крови.
С тех пор как Чимин растворился в тумане небытия, Чонгука окутала непроглядная тоска. Прежде встречи с доктором обжигали странным, почти мучительным удовольствием, а теперь, когда этот омега исчез из жизни, монотонность дней превратилась в невыносимое бремя. Пак врывался в этот серый мир солнечным лучом, принося с собой едва уловимый аромат сирени – весенний, свежий, словно обещание тепла и уюта. Чон сгорал в этом пламени, и безумие разгоралось в альфе с новой силой от невозможности обладать желаемым. Пак был для парня чем-то вроде запретного плода, наградой за хорошее поведение и долгое ожидание, но, потеряв омегу из виду, Чонгук чувствовал себя обманутым, оскорбленным в лучших чувствах. Этого не было в планах, совсем не этого хотел Чон... В дерзких фантазиях он жестко овладевал доктором прямо на этой чертовой кушетке, так, чтобы Чимин после не то что ходить, лежать не мог.
Волна восхитительного трепета прокатилась по спине Чонгука, заставляя мурашки бежать по затылку. Он зажмурился, стремясь удержать это приятное наваждение, но, как это часто бывает, чары рассеялись так же внезапно, как и возникли. Металлический лязг нарушил тишину – дверь палаты распахнулась с неожиданной грубостью. В комнату небрежно вошел человек в балаклаве и, окидывая все вокруг равнодушным взглядом, он швырнул к ногам альфы автомат, до этого висевший у него на плече.
— Каникулы закончились, Морган, пора домой, — Чонгук оскалился в злорадной усмешке. Вскинув оружие, он с наслаждением передернул затвор.
— Наконец-то, я уж думал, вы передумали, — прозвучал ответ.
— Ну уж нет, такого шанса больше не подвернется, друг мой.
— Да начнется расплата, — Чонгук решительно зашагал по палате, и, выйдя за ее пределы, злорадно усмехнулся. — Я иду за вами всеми! — проревел он в пустой, пульсирующий светом ламп коридор.
Чонгук брел, словно хищник, выпущенный на свободу после долгого заточения. Больница, до этого казавшаяся тюрьмой, теперь представлялась ему плацдармом для начала новой игры. Внутри клокотала ярость, смешанная с предвкушением. Он жаждал выплеснуть всю ту боль и унижение, что копились в нем месяцами, на тех, кто был в этом виновен.
Его шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре, каждый шаг приближал его к цели. В голове всплывали обрывки воспоминаний – лица, голоса, события, – все, что подпитывало его жажду мести. Он больше не был тем сломленным человеком, которого привезли сюда. Чимин, словно катализатор, высвободил из глубин его души зверя, который теперь все больше требовал крови.
Первый выстрел разорвал тишину, словно грязный нож – шелк. Альфа, не дрогнув, обрушил на ошеломленного медбрата короткую, яростную очередь. Тело рухнуло, как мешок с требухой, орошая стерильную белизну пола багряным фонтаном свежей крови. В воздухе клубился приторный смрад железа, заставляя Чонгука хищно облизать пересохшие губы. Безжалостность – его второе имя. Никто не избежит расплаты, никто не ускользнет из его стальной хватки, пока клиника с лицемерным названием "Доверие" не захлебнется в багровом приливе.
Жажда крови, словно едкая кислота, разъедала его изнутри, требуя все новых и новых жертв. Чонгук скользил по коридорам, словно призрачная тень, оставляя за собой багровый след. Каждый выстрел – хриплый глоток возмездия, каждый распростертый труп – безмолвное напоминание о его неутихающей боли. Медсестры, врачи, жалкая охрана – никто не мог остановить эту лавину ярости. Альфа двигался неумолимо, словно сама смерть на колесах, сея вокруг лишь хаос и отчаяние.
Он ворвался в кабинет главного врача, застав того врасплох, словно крысу в капкане. Толстый мужчина, с жалкой залысиной и предательски дрожащими руками, попытался что-то пролепетать, но Чонгук прервал его жалкие попытки презрительным, злым смехом, полным горечи и ненависти.
— Доверие? Ты думал, я поверю в твое гнилое, лицемерное доверие? — прорычал он, словно зверь, загнанный в угол, прежде чем выстрелить доктору в голову. Тело обмякло в кресле, словно кукла с распоротым животом, забрызгав стены и разбросанные бумаги мерзкой смесью из мозгов и крови.
— Быстро ты с ним, — вновь прозвучал голос парня в балаклаве, до этого стоявшего за спиной Моргана. Чонгук обернулся, во взгляде плескалась неукротимая ярость, обжигающая, словно пламя.
— Он мне не нужен, — сорвалось с пересохших губ альфы, словно шелест осенних листьев, — Я ищу Хана, главного кукловода в этом гадюшнике. Уж его я заставлю взмолиться о смерти.
Парень в балаклаве хмыкнул, оценивающе оглядывая Чонгука с ног до головы. В его глазах, проглядывающих сквозь прорези маски, мелькнуло что-то, похожее на восхищение, но Чонгук не обратил на это внимания. Он был сосредоточен на своей цели, на желании отомстить за годы страданий и унижений.
— Хан не дурак, так просто его не достать, — проговорил парень, нарушая тишину кабинета. — У него целая армия шестерок, готовых глотки перегрызть за своего хозяина.
— Значит, я перегрызу первым, — отрезал Чонгук, сжимая в руке автомат. — Я вырву его из этого гнезда голыми руками, если понадобится. Он заплатит за все, что сделал со мной.
Чонгук шагнул к двери, ощущая отголоски приятной эйфории в кончиках пальцев . Ярость пульсировала в его венах, обжигая кровь и заставляя каждый мускул напрячься до предела. Он был оружием, выкованным в пламени ненависти, созданным лишь для одной цели – искоренить Хана и всех, кто присягнул ему на верность. Парень в балаклаве бесшумно скользнул следом, тенью, готовой в любой момент либо прикрыть спину, либо стать безмолвным свидетелем кровавой жатвы. Впереди их ждала преисподняя, но Чонгук не дрогнул. Он готов был пройти через все круги ада, лишь бы утолить свою жажду мести
Кабинет доктора, с его бездыханным обитателем, остался позади – еще одна безмолвная фигура, вычеркнутая из замысловатой шахматной партии Хана. Чонгук скользил по коридорам, словно призрак, сотканный из теней. Каждый шаг, гулким набатом отзываясь в тишине, возвещал о грядущей буре возмездия. За ним, как тень его ярости, неотступно следовал парень в балаклаве – верный пес, готовый по первому знаку сорваться с цепи.
Впереди показалась дверь, за которой, судя по приглушенным голосам, располагался командный пункт. Чонгук жестом приказал парню в балаклаве остаться позади, и, прислушавшись к разговору за дверью,он резким ударом ноги выбил ее. В комнате, заставленной мониторами и аппаратурой, сидели несколько человек в форме охраны. Застигнутые врасплох, они не успели даже среагировать, как Чонгук открыл огонь.
Пули свистели в воздухе, разнося в щепки мониторы и пробивая тела охранников. Ярость Чонгука была неутолима, он стрелял, не целясь, просто желая получить удовлетворение в потребности убивать. Когда последний из охранников рухнул на пол, Чон перевел дыхание, оглядывая усеянную гильзами комнату. Парень в балаклаве вошел следом, его взгляд скользнул по телам, и он одобрительно кивнул.
— Полиция уже в пути, Морган, нам нужно уходить, — прозвучал голос позади, заставив Чонгука глухо зарычать.
— Я ещё не закончил здесь!
— Боюсь, что закончил, — возразили ему. — Если мы не уберемся сейчас же, нас посадят надолго, очень надолго!
Недовольно ткнув языком в щеку,альфа в последний раз обвел взглядом искореженные тела в командном центре. До дрожи в руках хотелось завершить кровавый балет, вычистить клинику до стерильной пустоты, но обманчивый призрак свободы манил сильнее. Альфа ждал слишком долго. Сорвавшись на бег, Чонгук вскоре вынырнул к черному выходу.
Улица встретила их ледяным дыханием ночи. Морган, вдохнул полной грудью чувствуя как впервые за долгие годы свежий воздух заполнил его легкие . Улица казалась мертвой, лишь чахоточные фонари роняли тусклый свет на мокрый асфальт. Вдалеке вой сирены, словно предсмертный хрип, напоминал о катастрофической нехватке времени. Парень в балаклаве подкатил к ним черный внедорожник, чьи тонированные стекла поглощали любой проблеск света.
Не теряя ни секунды, альфа нырнул в салон. Морган рухнул на заднее сиденье, чувствуя, как адреналиновый пожар медленно угасает, оставляя лишь пепел усталости. Парень всё это время стоявший за спиной, оказавшись за рулем, взревел мотором, выжимая из машины предельную скорость. Они неслись по ночным улицам, словно тени, бегущие от света. И все для того что бы зверь наконец оказался дома...
****
Чимин пробудился на рассвете от неистового барабана в дверь. После тягостного разговора с Хосоком он не притронулся к ужину, лишь смыл усталость под душем и рухнул в постель. Но, несмотря на ранний отход ко сну, утреннее пробуждение давалось Паку с мучительным трудом.
Сквозь пелену сна омега бросил сонный взгляд на настенные часы и тихо выругался. Пять утра! Да что ж такое! С трудом поднявшись на ноги, Чимин одернул сползшую с плеча футболку и, лениво потирая глаза и зевая, поплелся к двери.
Щелкнул замок, и в комнату, словно вихрь, ворвался встревоженный Хосок. Спал ли он вообще? Его лицо дышало свежестью, будто и не знало отдыха. Но в то же время в глазах плескалось такое огромное отражение тревоги, что у Чимина мигом похолодело внутри. Что могло случиться, раз Чон так взвинчен?
— Ты хоть время видел? — с утренней хрипотцой в голосе поинтересовался Чимин, прикрывая за другом дверь. Но Хосок словно не слышал его, лихорадочно распахивая ноутбук Пака и вбивая в поисковую строку бессвязные символы. Омега приблизился, когда Хосок уже открыл новостной сайт, и застыл в оцепенении. "Кровавая бойня в элитной клинике "Доверие" — пестрел кричащий заголовок свежей хроники.— Что... это?
— Ты что, совсем ослеп? — Хосок откинулся на стуле, давая Паку возможность разглядеть статью поближе. — Кажется, там теракт... Около тридцати жертв.
— Не может быть... — Чимин, не веря своим глазам, скользил взглядом по строчкам, и с каждой новой деталью его била дрожь. Охранники, врачи, пациенты... Все мертвы. Главврача нашли в его кабинете, бездыханного.
— Боже...
— Чимин, ты понимаешь, что мог быть там? Ты мог погибнуть!
"Не погиб бы..." — пронеслось в голове у омеги, но мозг, отказываясь верить в это чудовищное предположение, твердил одно и то же: Это Чонгук.
Наткнувшись на видео с места трагедии, снятое корреспондентом, Пак прибавил громкость и нажал на "Play".
Голос за кадром, дрожащий от волнения, описывал увиденное: развороченные коридоры, тела, накрытые белыми простынями, и запах... Запах смерти, пропитавший каждый уголок здания. Чимин закрыл рот ладонью, сдерживая рвотный позыв. В голове набатом звучало одно имя: Чонгук. Неужели его месть обрела такой чудовищный облик? Альфа забрал жизни тридцати человек, утоляя ненасытный голод ярости. Бесчинства, что он сотворил, выходят за грань понимания, за пределы человеческого воображения...
Хосок, наблюдая за бледным лицом друга, обеспокоенно приобнял его за плечи.
— Чимин, послушай, может, тебе стоит прилечь? Ты весь дрожишь.
Пак отчаянно цеплялся за реальность, не желая смыкать глаз, чтобы не видеть кошмар, въевшийся в память. Но главным источником леденящего ужаса было осознание: Чонгук на свободе. Чудовище, сотворившее эту мерзость, где-то там, в городе, зализывает свои раны, готовясь нанести новый удар.. Начнет ли он искать омегу или растворит воспоминания о Чимине в тумане забвения, словно тот был лишь мимолетным сном? Пак боялся Чона, но мысль о том, что его просто забудут, вновь пронзала грудь болезненным уколом.
— Как думаешь, Хан явится к тебе? — прошептал Хосок, стараясь поймать ускользающее внимание Чимина.
— Если он выжил... тогда да, явится. Но, признаться, я надеюсь, что этот мерзавец сгнил в там, в Доверии. Иначе он не оставит меня в покое.
Чон, нервно закусив нижнюю губу, вновь перевел взгляд на мерцающий экран ноутбука, словно взвешивая слова Чимина на невидимых весах. Находит ли он друга жестоким? Скорее всего, нет. Хосок, как никто другой, понимал, в какую бездонную пропасть злодеяний Хан погрузил свою душу. Альфа заслужил свою участь, и винить Пака за надежду никогда больше не увидеть этого человека живым было бы бессмысленно.
– Давай ляжем вместе? – неожиданно предложил Чон, наблюдая за мечущимся по комнате другом. В его голосе сквозила неприкрытая тревога.
– Не думаю, что это хорошая идея, – с сомнением произнес Чимин, застыв у окна, откуда на него смотрело лишь робкое, только восходящее солнце. Его лучи едва касались бледного лица.
– Послушай, я же вижу, как тебе плохо. Моим присутствием я хоть ненадолго обеспечу тебе безопасность и спокойный сон, – Хосок на мгновение замер, а потом продолжил, – Да и к тому же, мне и самому не по себе после всего увиденного. Это пойдет на пользу нам обоим.
Пак не смог возразить. Не сейчас, когда чувствовал себя таким слабым и разбитым. Он приготовил пару подушек и еще одно одеяло, а после забрался в постель, укрываясь почти с головой тяжелым одеялом. Как же хотелось, чтобы мысли, беспокойной бурей метавшиеся в голове, стихли. Но, к сожалению, ни уютная атмосфера, ни тепло, исходящее от лежащего рядом друга, не помогали Чимину смириться с тем фактом, что Чонгук на свободе. Что станет с его разумом, когда альфа поймет, что больше ничем не связан? Что тогда произойдет?