Часть девятая.
Помните, как Чимин говорил о гнетущем чувстве слежки, преследовавшем его тенью несколько дней? Сейчас его настигло нечто куда более зловещее. События, терзающие город после чудовищного теракта в "Доверии", лишь подлили яда в и без того кровоточащую рану. Город медленно погружался в пучину хаоса, превращаясь в разъяренный осиный рой, готовый растерзать любого, кто попадется под руку. Шепот о неком Миротворце, словно зловещая мантра, расползались по улицам, а стены домов и покореженные заборы теперь несли на себе жуткий отпечаток - граффити ангела возмездия, с окровавленным мечом в руках.
Выходя на улицу, Чимин смотрел на город, и его охватывало гнетущее предчувствие. Казалось, Сеул дышит злобой и ненавистью, словно раненый зверь, готовый в ярости броситься на своих мучителей. Люди, прежде такие приветливые и трудолюбивые, теперь напоминали разъяренных псов, ощетинившихся против власти. Но что они пытались отстоять? Свободу от чего? Разве они не получали все, чего желали, пусть и ценой упорного труда? Неужели они готовы пролить кровь, чтобы заполучить то, что уже имеют?
В тревожном молчании правительство наблюдало за нарастающим хаосом. Президент с отчаянной надеждой в голосе умолял граждан опомниться, не поддаваться на клевету и сообщать о любых подозрительных действиях. Но его слова тонули в реве толпы, отравленной ядом лжи, который щедро разливал Миротворец и его приспешники. Люди погрязли в обмане, как в трясине, и каждое мгновение уносило их все дальше от истины.
Хосок молчал, хороня в себе бурю. Его жизнь, и без того омраченная тенями недавних перемен, катилась под уклон. Виной всему был Юнги, вернее, умирающая идиллия, что некогда цвела между ними. Альфа стал чужим: пропадал, крал у Чона драгоценные минуты, секунды, что раньше принадлежали лишь им двоим. Перемена в нем кричала о себе ледяным ветром. Если для Чимина колкости Юнги были привычной маской, то для Хосока этот холод, этот безразличный тон обжигали душу. Чон отчаянно пытался скрыть боль под маской равнодушия, но Пак видел его насквозь. Видел, как сердце Хосока кровоточит, как разум терзает недоумение, а всепоглощающая печаль окутывает его, словно саван.
Но в глазах друга Чон находил лишь отражение собственной боли, умноженное на сочувствие. Это было, как отравленная пилюля: вроде и облегчение, а вроде и осознание, что ты не один в своем несчастье, но это не делает легче. Ночи стали особенно невыносимыми. Одиночество обнимало Чона ледяными руками, шепча на ухо о неизбежном, о том, что всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Каждая минута ожидания Юнги казалась вечностью, а когда альфа возвращался, Хосок делал вид, что спит, лишь бы не видеть в его глазах ту пустоту, что пожирала его изнутри.
Сердце, словно израненная птица, трепыхалось в груди, тоскуя по теплу и нежности, что когда-то альфа дарил ему без остатка. Чон боялся признаться себе, боялся поверить, что всё кончено. Он цеплялся за ускользающие моменты, за те случайные прикосновения, за редкие улыбки, как утопающий за соломинку.
Хосок понимал, что нужно что-то менять, что нельзя и дальше жить в этом болезненном ожидании. Но как? Как отпустить то, что стало частью его души? Как вырвать с корнем любовь, пустившую глубокие корни в его сердце? Эти вопросы терзали его днем и ночью, не давая покоя ни на минуту.
И во всем этом хаосе Чимину оставалось лишь молча наблюдать, быть тихой гаванью в бушующем море глаз Хосока. Он не смел ступить на этот израненный, хрупкий айсберг, зная, что любое его движение, любое слово поддержки может стать последней каплей, и тогда лед расколется навсегда, погребая под собой все надежды.
И вот, когда Чон снова попросил об уединении, Чимин оказался в парке, утопая в самобичевании. Дома, в звенящей тишине, одиночество сдавливало его сердце. Родители, уехавшие в короткую командировку в Пусан пару дней назад, оставили его один на один с этой пустотой. Без них дом утратил свое тепло, перестал быть тем уютным убежищем, где всегда находилось место для любви и понимания, превратившись в холодную оболочку, отражающую его собственную тоску.
Проводив взглядом шумную, бурлящую толпу подростков до самой границы парка, Чимин грустно улыбнулся, и в сердце кольнула острая, щемящая тоска. Казалось, лишь вчера он и сам был таким же беззаботным студентом, полным радужных надежд на взрослую жизнь, которая вот-вот должна была распахнуть перед ним свои двери. А что в итоге? Всего месяц – и все те сладкие грезы, которыми он жил и дышал, безжалостно растворились, исчезли, словно первый снег под безжалостным весенним солнцем. Тогда он, наивный, и представить себе не мог, что мечты так хрупки, что живут лишь в голове, и далеко не все, чего жаждешь и планируешь, воплощается в реальность.
Выбросив в урну пустой стаканчик из-под кофе, Пак бросил потухший, потерянный взгляд на экран телефона и с ужасом осознал, что просидел так, в плену своих горьких раздумий, почти час. Время неумолимо клонилось к восьми вечера, и нужно было поскорее возвращаться домой. После всего случившегося вечера на улице стали пугающими. Теперь каждый темный переулок таил в себе либо затаившихся в тени полицейских, выжидающих людей миротворца, либо разгулявшихся альф, ищущих после хмельной посиделки в баре ночных развлечений. В груди поселился липкий страх, заставляющий сердце биться чаще и гнать его прочь от этого места, в тишину и темень собственного дома.
Однако, стоило Чимину сделать лишь пару шагов в направлении выхода из парка, как телефон в его руке ожил, разрывая тишину наступающего летнего вечера резким трезвоном. Мелодия, словно незваный гость, вторглась в его умиротворение, заставив сердце омеги болезненно сжаться. Взглянув на экран с тревогой, он торопливо ответил:
–Хосок что то случилось?
– Да, я вдруг понял что не хочу так жить – Что то в речи друга очень напрягало Пака, и кажется даже можно догадаться что.
– Ты выпил?
– Совсем немного, для храбрости – весело отшучивается Чон, после чего на фоне слышится хлопок двери и очертание громкой клубной музыки.
– Где тебя черти носят?
– Я вдруг подумал о том, что если Юнги стал ко мне так относиться, я стану делать тоже самое. Он забивает на меня? Я забью на него!
– Мать твою где ты? – Не выдерживая злится Чимин, немного повышая голос. Ему не нравиться что пьяная тушка Хосока толкается по каким то клубам в совершенном одиночестве.
– Решил сходить в клуб и отдохнуть, и звоню тебе с предложением ко мне присоединиться, тебе тоже не помешает друг мой.
–Хосок пожалуйста езжай домой, пока с тобой чего нибудь не случилось.
Чимин искренне надеялся, что друг его послушает. Что возьмет себя в руки и поедет домой. Но, казалось, для самого Хосока такой исход был невыносим.
– Не хочешь, чтобы со мной что-нибудь случилось? Тогда приезжай! А если нет, то потом не обзванивай меня каждые полчаса с вопросами, как я тут. Хотя... – Хосок тихо захихикал, словно заговорщик, – Я знаю, что алкоголь – это то, что доктор прописал и тебе.
Чимин на мгновение задумался. Конечно, все это звучит как план самоубийцы-неудачника, но с другой стороны... В этом безумии есть своя логика! Омега наконец-то сможет отвлечься, забыться в огнях танцпола, напиться до беспамятства и рухнуть в кровать под утро. Так хоть голова отдохнет, и не будут сниться кошмары.
– Ладно, уговорил, чертяка, – вздохнул Чимин, соглашаясь и оглядываясь по сторонам, – Мне нужно заскочить домой и переодеться. Скинешь адрес эсэмэской?
– Боже, тебя даже уговаривать долго не пришлось! – радостно воскликнул Хосок. – Сейчас скину! И давай быстрее, лады? А то тут без тебя скучно!
– Хорошо, буду через час!
****
Чимин отчаянно не хотел выделяться, раствориться в серой массе, остаться незамеченным. Но стремление одеться "прилично" сыграло с ним злую шутку, обернувшись полным провалом. Прибыв к клубу, адрес которого предусмотрительно скинул Хосок, Чимин успел мельком взглянуть на свое отражение в зеркале и невольно прикусил губу от смущения. Синие джинсы-трубы, нарочито свободные книзу, предательски обтягивали его ягодицы, выставляя напоказ тонкую талию, а полупрозрачная оверсайз рубашка лишь усугубляла эффект. Глубокий V-образный вырез бесстыдно обнажал острую линию ключиц и соблазнительную бледную кожу на груди.
У входа в клуб толпились разодетые парни и девушки, чьи взгляды скользили по Чимину, словно рентген. Он чувствовал себя экспонатом в музее, выставленным на всеобщее обозрение. Каждый жест казался ему преувеличенным, каждая улыбка – натянутой. Паника медленно, но верно завладевала им, заставляя сердце бешено колотиться в груди.
Внутри клуба царил полумрак, лишь стробоскопы выхватывали из темноты отдельные лица и движения. Громкая музыка оглушала, а запах алкоголя и пота витал в воздухе, создавая опьяняющую атмосферу. Чимин неловко пробирался сквозь толпу, чувствуя на себе похотливые взгляды. Он судорожно искал глазами знакомое лицо Хосока, надеясь, что тот сможет спасти его от этого кошмара.
И вот, наконец, в мерцающем свете стробоскопов он увидел его. Хосок стоял у барной стойки, оживленно беседуя с каким-то парнем. Чимин пробился к нему, чувствуя, как дрожат колени.
— Хосок! — прокричал Чимин сквозь оглушительный гул музыки. Друг обернулся, и на его лице отразилось искреннее изумление, а в глазах заплясали огоньки восхищения.
— Чимин, да ты просто ослепителен! Не думал, что в твоем арсенале таится подобное сокровище. Присаживайся, я уже заказал тебе кое-что.
Не дожидаясь больше ни слова, Чимин взлетел на стул и одним махом опрокинул в себя стопку. Ему отчаянно хотелось избавиться от этого липкого, неприятного чувства стеснения, и алкоголь казался лучшим союзником в этой борьбе.
Хосок с интересом наблюдал, как Чимин пытается скрыть румянец, расползающийся по щекам после выпитого. Он знал, что друг редко решается на подобные выходки, и был польщен тем, что Чимин доверился ему и пришел именно сюда, в самое сердце ночной жизни Сеула. Музыка гремела, вибрации пронизывали все тело, но среди этого хаоса они были вместе, в своем маленьком островке понимания.
— Спасибо, что пришел, — выдыхает Чон, трогая улыбкой лишь уголки губ. — Конечно, в таком месте скучать не приходится, но с тобой все же... как-то легче.
— В последнее время на наши плечи обрушилось столько дерьма, что впору захлебнуться, — ободряюще говорит Пак, чувствуя, как обжигающее тепло алкоголя разливается по венам. Он кивком велит бармену повторить содержимое его рюмки, и, приобняв Хосока за плечи, добавляет: — Я не сплю в последнее время. Так что давай сегодня оторвемся по полной, чтобы дома рухнуть без сил и мыслей?
— Как я могу отказать? — Хосок улыбается в ответ, и парни, чокнувшись, опрокидывают в себя новые шоты.
Грохот музыки пронизывал насквозь, заставляя трепетать каждую косточку в теле. В сумрачном мареве бара лица теряли четкость, превращаясь в зыбкие маски, за которыми прятались сокровенные чувства. Хосок ощущал себя песчинкой в этом бурлящем хаосе, растворяясь в толпе, словно в спасительной мгле, уносящей от гнетущей действительности. Он подался вслед за Чимином на танцпол, где их тут же закружил безумный вихрь танца.
Пак двигался как божество, плавно и грациозно, его тело изъяснялось на языке, понятном лишь музыке. Хосок, напротив, отдался во власть дикого ритма, позволяя себе быть смешным и беспечным. Они хохотали, перекрикивая оглушительную стену звука, обмениваясь дерзкими, искрящимися взглядами. Алкоголь стирал невидимые барьеры, сплетая их в единое целое, обнажая души.
Пот струился по вискам, смешиваясь с пролитым на рубашку шотом, но это не имело значения. Важно было лишь это мгновение, эта свобода, вырванная из цепких лап серых будней. Омега чувствовал, как отступает боль, как исчезают терзавшие его сомнения, оставляя лишь чистое, незамутненное наслаждение.
После безумного калейдоскопа танцев и хмельного веселья парни, изрядно вымотанные, вновь потянулись к бару, чтобы подпитать угасающий огонь внутри. Дыхание сбилось, а тела ныли, протестуя против бесконечного ритма движений. Танцпол, словно безжалостный палач, выжал из них остатки сил.
— Кажется, нужна передышка, — прохрипел Чимин, облизывая пересохшие губы и беспомощно оттягивая липкую от пота рубашку, пытаясь хоть немного освежить разгоряченную кожу. Хосок прикрыл рукой обнажённый участок его груди и усмехнулся:
— Хочешь, чтобы на тебя все альфы разом набросились?
— Мммм, — Пак игриво приподнял брови, зачесал мокрые пряди назад и, облокотившись на барную стойку, бросил на Хосока затуманенный, похотливый взгляд. — Я пьян, и мне наплевать. Главное, следите, чтобы я случайно не уехал к кому-нибудь домой.
— С каждым часом ты открываешься для меня с новой стороны, Чимин. Раньше я не замечал за тобой такого.
— Раньше я и прикладывался к бутылке реже, — прощебетал омега, жадно втягивая ледяную жидкость через соломинку.
— Хосок? — удивленный голос раздался из-за спины, заставив обоих обернуться. Чимин видел этого парня впервые, чего нельзя было сказать о Чоне, чье лицо мгновенно омрачилось растерянностью.
— И тебе привет, Ви. Не ожидал встретить тебя здесь.
— Взаимно, — усмехнулся Ви, переводя взгляд своих янтарных глаз на Чимина. — А ты..?
— Чимин, — бросил омега, не проявляя особого интереса и продолжая потягивать свой напиток. Однако Пак не мог скрыть мимолетное удивление: неужели у Хосока такие симпатичные друзья? И как давно они общаются?
— Юнги будет приятно удивлен, узнав, что ты здесь, — протянул Ви, заказывая что-то у бармена. Взгляд Чона едва заметно метнулся, выдавая испуг – он явно не рассчитывал на встречу с альфой.
— И что с того? — Хосок постарался скрыть волнение, лишь судорожно сжал пальцами ткань джинсов Чимина под барной стойкой. — Ему в последнее время плевать на меня, а ждать у моря погоды я не намерен.
— Вот как, — Ви усмехнулся, в его голосе прозвучала двусмысленность. — Обязательно передам ему твои слова.
Заметив, как лицо друга омрачилось, словно грозовая туча, Пак не выдержал. Алкоголь в крови лишь подстегивал раздражение и ярость, заглушая робкие голоса страха. С глухим стуком опустив стопку на лакированную поверхность барной стойки, он полуобернулся к Ви, прожигая его недовольным взглядом.
— Послушай, ты получил что хотел? Если да, то будь добр, исчезни и не отравляй нам вечер. Свои угрозы засунь куда подальше, а подобного обращения с Хосоком я не потерплю. Он мой лучший друг, и если Юнги причиняет ему боль, он становится моим врагом. Я ясно выражаюсь?
Оба парня удивленно застыли, уставившись на Чимина, но хватка на ноге Пака ослабла, и Чон облегченно выдохнул.
— Хорошо, не смею вам больше мешать.
Ви мгновенно растворился в пульсирующей толпе танцующих тел, оставив друзей наедине с повисшей тишиной.
— Спасибо, Чимин, ты просто потрясающий, — натянуто усмехнулся Хосок, и Пак заметно поник.
— Вижу, настроение на нуле, — протянул омега, поднимаясь со стула. — Сейчас я его в миг взбодрю. — Чимин решительно отодвинул стопки бокалов, освобождая место на стойке, и, получив безмолвное согласие бармена, одним грациозным движением взлетел на нее. Он плавно извивался в ритме музыки, принимая из протянутой руки незнакомца шот за шотом. Завтрашний Чимин, проснувшись с похмельем, содрогнется от стыда, но сейчас, опьяненный музыкой и всеобщим вниманием, он вызывающе покачивал бедрами, желая раствориться в этом вечере.
Хосок наблюдал за танцем Чимина с противоречивыми чувствами. С одной стороны, он был благодарен другу за поддержку и готовность защищать его. С другой, зрелище откровенно танцующего на барной стойке Чимина вызывало у него тревогу и даже раздражение. Он знал, что алкоголь и жажда внимания могут толкнуть Пака на необдуманные поступки, и Хосок боялся, что этот вечер закончится для друга плачевно.
Внезапно, сквозь толпу пробился высокий силуэт. Юнги. Хосок похолодел, словно его окатили ледяной водой. Альфа надвигался, словно темная туча, и в его взгляде читалась неприкрытая ярость. Чон замер, не в силах пошевелиться, предчувствуя неминуемую бурю.
Юнги остановился у барной стойки, прожигая взглядом танцующего Чимина. Музыка словно приглушилась, и все внимание сосредоточилось на этой напряженной сцене. Альфа молча протянул руку и схватил Чимина за лодыжку, грубо стаскивая его со стойки. Пак, опешив, попытался вырваться, но хватка Юнги была железной.
— Что ты творишь? Отпусти меня! — взвизгнул Чимин, но Юнги не обратил на его слова ни малейшего внимания. Он подхватил омегу на руки, словно ребенка, и, не говоря ни слова, направился к выходу, расталкивая ошарашенных посетителей клуба. Хосок, словно очнувшись от оцепенения, бросился следом. Он знал, что должен вмешаться, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля.
Чон догнал их уже на улице, где Чимин, не стесняясь в выражениях, отчитывал Мина, который в нескольких шагах, окутанный дымкой сигареты, казался воплощением равнодушия. Хосок не решался подойти, раздумывая, стоит ли сейчас вмешиваться в этот назревающий конфликт, или благоразумнее будет отложить щекотливый разговор. Однако один взгляд на напряженную фигуру Юнги, на его застывшую маску презрения, сковал Хосока ледяным ужасом. Таким он Юнги еще никогда не видел.
— Какого черта, Юнги?! — не унимался взбешенный Пак, словно разъяренный тигр, надвигаясь на альфу. — Ты не можешь творить все, что тебе вздумается, ясно?!
Мин бросил на него мимолетный, полный раздражения взгляд, а затем уставился на Хосока, застывшего за спиной Чимина неподвижной тенью.
— Это не моя прихоть, хотя, признаться, я бы и сам тебя оттуда снял. Давно ты ведешь такой образ жизни, Чимин?
— Какое тебе до этого дело?! Да и сам-то ты лучше, да? Причиняешь Хосоку боль и живешь, как будто ничего не происходит! Ты придурок, Мин Юнги!
Альфа удивленно вскинул брови, взгляд все еще жадно пожирал дрожащую фигуру Чона. "Причиняет боль?" – мысль промелькнула молнией, но Юнги не успел и слова вымолвить. Омега, словно подрезанная птица, метнулся прочь, в противоположную от клуба сторону. Лишь мельком, прежде чем Хосок исчез в ночной дымке, Юнги заметил предательский блеск слез в его любимых глазах. Чимин оказался прав. И Мин был намерен выяснить причину этой боли, исправить все, что сломал. Он не желал Хосоку зла, не желал терять его.
— Езжай домой, Чимин, — бросил альфа наспех, обходя друга и на секунду замирая. — И... Привет тебе от миротворца.
— Что?.. — едва слышный вопрос сорвался с губ, растворяясь в гуле голосов. Пак растерянно смотрел вслед Мину, отказываясь верить услышанному. Миротворцем был Чонгук...
Испуганный, омега заметался взглядом по сторонам, отчаянно пытаясь выхватить из толпы знакомый силуэт. Незнакомые очертания и голоса, словно кольцо, сжимались вокруг Чимина, загоняя его в угол. Сколько бы взгляд ни метался от лица к лицу, он не находил ни единого знакомого очертания.
Вся уверенность и энергия, искрившиеся в нем весь вечер, в одно мгновение покинули тело, оставив лишь выжатую пустоту. Пак, обессилев, прислонился спиной к холодному фонарному столбу. Дышать стало невыносимо трудно – воздух, густой и липкий, словно пропитанный тревогой, обволакивал горло и оседал на легких, с каждым вдохом отравляя их свинцовой тяжестью.
С трудом подняв взгляд на огромное окно во всю стену второго этажа, где в клубе располагалась VIP-зона, Пак почувствовал, как по коже пробежала ледяная дрожь.За стеклом, в призрачном свете неоновых огней, мелькнула знакомая фигура. Чонгук. Он стоял, облокотившись о барную стойку, и что-то говорил сидящему рядом мужчине. Лицо Чонгука казалось отстраненным, даже равнодушным. Ни тени волнения, ни намека на то, что внизу, на улице, задыхается от страха на него смотрит Чимин.
Паника захлестывала, отравляя разум. Омега оттолкнулся от столба и сделал несколько шагов в сторону входа в клуб, намереваясь ворваться внутрь и потребовать объяснений. Но ноги словно приросли к земле. Страх сковал его, не позволяя двинуться с места. Это станет роковой ошибкой, за которую Паку придется заплатить непомерную цену. С самого начала он знал, кто такой Миротворец, Чон открыл ему глаза еще в стенах клиники. Но неудержимое любопытство заставляло вопрошать: зачем ему все это? Зачем эта жажда власти, к которой он так стремится?
Собрав волю в дрожащий кулак, Чимин набрал в грудь ночной воздух и, стараясь не замечать зловещее окно второго этажа, побрел прочь от клуба. Отчаяние накинулось на Пака липким, могильным саваном. Ночные улицы расплывались перед глазами, ноги не чувствовали земли, а в голове набатом билась одна мысль: может, стоило поговорить? Нет! Бежать, держаться подальше, пока еще не поздно... но разве прикажешь сердцу? Ему не прикажешь, его придется убить.
Внезапно взгляд зацепился за отражение в темном стекле витрины. Там, в мутном зеркале ночи, стоял испуганный, жалкий омега, потерявшийся в лабиринте враждебного мира. А ведь когда-то этот мальчишка грезил о том, чтобы стать лучшим врачом страны, издавать собственные книги и просто нести свет людям. И куда же его занесло в итоге? В бездонную пропасть, из которой теперь предстоит карабкаться бесконечно долго, тратя непомерное количество сил и времени.
Он остановился, как вкопанный, вглядываясь в свое отражение. Неужели это действительно он? Где та уверенность, тот огонь в глазах, что когда-то заставлял сердца биться чаще? Осталась лишь тень прошлого, призрак надежд, погребенных под грузом обстоятельств.
Чимин прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Воспоминания нахлынули лавиной, затопляя сознание картинами счастливого прошлого. Первая любовь, университет, мечты о будущем... Все это казалось сейчас далеким и нереальным. Он словно жил чужую жизнь, в которой не было места радости и надежде.
Собравшись с силами, Пак открыл глаза и решительно выпрямился. Нет, он не позволит себе утонуть в жалости. Он выкарабкается, чего бы это ни стоило. Пусть прошлое останется в прошлом, а он будет смотреть только вперед. Впереди его ждет долгий и трудный путь, но он готов его пройти.
Вдохнув полной грудью ночной воздух, Чимин развернулся и пошел в противоположную от клуба сторону. Его шаги стали увереннее, взгляд – тверже. Он больше не жалкий омега, потерявшийся в лабиринте. Он – воин, готовый сражаться за свое будущее. И он обязательно победит...