Dead Flowers

Чонгук сидт за своей последней партой и упрямо пялится в окно, сжимая зубы, чтобы не захныкать. Он игнорирует взволнованные взгляды Чимина, который неотрывно следит за ним, забавно выпятив губу от расстройства,  и ждёт, пока друг заговорит с ним или хотя бы просто оторвётся от окна и удостоит его взглядом. Но как старший ни ждёт этого, Гук просто не может посмотреть на него. Что-то не давало, мешало просто повернуть голову и встретиться взглядом со старшим. И хоть Чонгук прекрасно видит, как тот волнуется, понимает, что Чим боится спугнуть его своим вмешательством, боится сделать шаг навстречу и этим навредить. И вообще, наверно, боится. Потому что в глазах Пака, обычно весёлых и всегда смотрящих на него с какой-то присущей только ему нежностью, теперь Гук видит только беспокойство, желание достучатся и страх. 

Не перед ним, а за него.  

И это было действительно хреново, потому что Чимин никогда так не смотрел, даже когда их первый раз избили. Никогда не смотрел, но три дня назад, когда нашёл его под утро на качелях, окоченевшего и с посиневшими пальцами, начал.

А Чонгук... А Чонгук снова терпит. И этот взгляд терпит, и резкую боль, которая не отпускает ни на секунду, пульсируя под плотной повязкой на правой руке, терпит тоже. Потому что боль отвлекает на себя, потому что боль не даёт ему думать. 

Думать о том, что Чимин стал чаще витать в облаках, постоянно переписываться со своей Парой (Гук не спрашивает, но почему-то так получилось, что он знает, что Пара зовётся Юнги, и что это именно он нашёл их на той самой заброшке, с которой всё и началось).

 Думать о том, что сама эта боль не могла возникнуть просто так и что это что-то значит, и о том, что что-то повлияло на метку, раз она себя так ведёт. 

Боль вообще штука очень хорошая, и Чон даже думает, что зря её боятся и недооценивают. Потому что боль помогает ему не думать о многом, о том, о чём думать страшно и не хочется. И плевать, что каждое утро Чонгук смотрит на себя в зеркало воспалёнными, больными глазами, и потом весь день ловит на себе эти странные взгляды Чимина, от которых бежать хочется. Плевать, потому что только из-за этого он от боли не откажется.

Боль, конечно, штука хорошая, думает Гук, уже ставшим привычным движением поправляя очки, только вот помогает действительно не во всём. Линзы он носить больше не может, по крайней мере до того момента, когда их будет возможно надевать на опухшие покрасневшие глаза, не испытывая при этом дикой боли. Из-за неё Чонгук снова чувствует себя уязвимым, потому что очки его словно в детство возвращают, на три года назад, когда второго сентября, прямо перед школой, какой-то старшеклассник разбил его первую пару. 

Эта боль ему не нравится, но избавляться от неё парень не спешит тоже.

И, конечно, главной причиной этому является запах, который никак не хочет забываться, какие бы сильные вспышки боли Гук не ощущал. Этот запах преследует его, не заглушаемый даже усилившимся в последнее время запахом Пака, который частенько мешается с цитрусовыми и чем-то ещё, чего Чонгук разобрать не может. Он может только понять, что лучшего сочетания и не найти, но это беспокоит мальчика  немного меньше, чем постоянно словно витающий вокруг запах, настолько воспоминания кажутся реальными.

 Аромат мяты с нотками бергамота иногда настолько явный, что Гук дёргается и нервно озирается по сторонам, разумеется, никого по близости не находя. И от этого действительно хочется плакать, даже больше, чем от боли, потому что нервы сдают и обидно так, что выть хочется. Чонгук чувствует, что его затягивает в чёрную дыру, а единственный человек, который может помочь, отпечатан корявыми закорючками на правом запястье, и, похоже, только закорючками и останется.

И ещё Чон действительно не знает, что делать, чувствует себя, как потерявшийся ребёнок, но от поддержки бежит, как от огня. Испытывает такую гамму чувств, что хоть их из него выжимай, хватит на весь город. И это немного страшно, но больше больно, а ведь мальчишка сам себе поклялся в том, что боль не отпустит. 

Эту хотелось бы, но именно её не получается.

***

Опустив голову, Гук бредёт по пустынной улице домой, еле перебирая ногами от усталости. Сегодня его заставили выдраить спортивный зал за то, что его там вырвало после сильного удара баскетбольным мячом в живот. Чон вообще не мог запачкать много, потому что не ел почти ничего, да и тошнило его водой и желудочным соком. 

И ещё таблетками от тошноты, которые дала школьная медсестра. Вот ирония-то. 

Жалко, директор не оценил. 

Конечно же, Чимин помог ему, даже сделал большую часть работы, но Чонгук всё равно чувствует себя так, словно отмыл целых десять таких вот спортивных залов, и не шваброй, а зубной щёткой. Возможно, из-за недосыпа, а может, потому что метка сегодня болела просто адски, так, что даже обезболивающие не помогали. Гук не хочет разбираться, он хочет просто прийти домой и сразу же завалиться спать, потому что обезвоженный организм сейчас требует именно сна, даже на еду не размениваясь.

По улице гуляет холодный ветер, и ни куртка, ни тёплые ботинки от него не спасают. Чонгук вообще никогда не умел одеваться по погоде, был в этом профаном похлеще Чимина в математике, и так привык уже, что и делать ничего с этим не собирался. Шапку он забыл дома, как и перчатки, а от парки без подстёжки толку было мало, хоть без неё ходи. Единственным предметом одежды, который действительно греет его, был огромный вязаный шарф, в который Гук и утыкает покрасневшим носом, засунув замерзшие ладошки в карманы. И именно из-за этого не замечает три шкафообразные фигуры, которые вырастают перед брюнетом. Появляются, как черти из табакерки - из подворотни, когда до дома остаётся идти всего пол-квартала. 

Хотя, может, в такой невнимательности тоже виновата необычайно резкая боль в запястье, из-за которой Чонгук соображает на редкость туго и реагирует с задержкой секунд в пять. Но об этом уже некогда думать, когда амбалы прижимают его к стене, давя всей массой так, что мальчишка начинает задыхаться, и держат над землёй за воротник парки, как беспомощного котёнка.

- Чо, покойничек, соскучился по нам? – говорит средний верзила, чуть повыше и поплотнее, чем остальные двое - видимо, что-то вроде вожака в этой маленькой стае горилл - обдавая лицо школьника смрадным дыханием и мерзко высоко хихикая, - А мы–то как скучали! Вот всё думали, как вам тогда от нас удрать удалось?

Чонгук как-то отстранёно думает, разглядывая исподлобья лицо, не омрачённое интеллектом, что да, голос этого примата, по ошибке эволюционировавшего в человека, действительно знаком ему. Наверняка он был одним из тех, кто гнал их с Чимином три дня назад через весь город. И Гуку бы сейчас держать язык за зубами и вообще не рыпаться, да вот только боль, внезапно возросшая в несколько раз и ставшая почти невыносимой, осознание собственного бессилия будто бы отключают мозг, заставляя не задумываться о последствиях.

- Так за три дня и не додумались? – мальчишка с усмешкой посмотрит на главаря, лицо которого начинает медленно багроветь пятнами ото лба к ушам и вниз по шее, - Даже втроём? Впрочем, я не удивлён. Вы же, ребята, дегенера-

- Сука! – ревёт главарь почти на ультразвуке, и его маленькие глазки под выпуклым лбом, как и такие же маленькие глазки его шестёрок под такими же выпуклыми лбами, наливаются кровью.

И это стало последним, что видит Гук не размыто из-за слетевших очков.

Первый удар мощного кулака приходится по скуле и вскользь по нижней губе. Голова Чонгука дёргается в сторону, как у тряпичной куклы, очки слетают с носа и отлетают куда-то в сторону, а на губах пузырится горячая вязкая жидкость.Она  с сильным привкусом железа на языке, противная, и медленно, тонкой он дорожкой, спускается по подбородку, пачкая любимый шарф. Перед глазами парня темнеет  и фейерверками рассыпаются ослепительно белые звёзды. 

Второй приходится по солнечному сплетению, да такой сильный, что Гук складывается вдвое, не в силах сдержать слёзы и вой от боли. Потом его кидают на землю, больно ударяя спиной, локтями и затылком об бетонную стену, и тут же следует сразу несколько ударов: по рукам, которыми Чонгук кое-как успевает закрыть голову, рёбрам и животу. Кровь из разбитой губы никак не прекращается, пачкая шарф, куртку и форму брюнета, потому что пока держали, молния на ней разошлась, открывая школьную кофту и форменную светлую рубашку. 

Гук корчится на земле от боли, ничего не видя вокруг, и чувствует отвратительный вкус на языке. Кровь заполняет его рот, мерзко хлюпая даже в носоглотке, и от неё тянет блевать, но даже на это нет сил. Мальчишка просто старается не захлебнуться ей, сплёвывая. Он пытается сгруппироваться, ожидая новых ударов, и жмурится, понимая, что крик его никто не услышит и на помощь никто не придёт.

Да, Чонгук жмурит глаза, глотая водопадом льющиеся слёзы вперемешку со всё никак не прекращающей литься кровью. Он жмурится так сильно, как только может, до разноцветных скачущих кругов под веками, понимает, насколько жалко выглядит, но ничего поделать с собой не может. Эмоции, которых и так слишком много в последнее время, окончательно берут над скорчившимся на земле мальчишкой верх, и его трясёт от безмолвных рыданий, потому что болезненная гордость даже сейчас не отпускает и не даёт орать в голос.

Чонгук ждёт ударов секунду, две, но ничего не происходит. Он уже хочет открыть глаза, чтобы посмотреть, что останавливает горилл в спортивных застиранных куртках размазать его по асфальту, как совсем рядом раздаётся низкий утробный рык, и в нос ударяет усиленный гневом аромат мяты. На этот раз слишком реальный, чтобы считать его всего лишь воспоминанием.

Веки становятся будто каменными, и у Гука просто сил нет их поднять.

Поэтому он слушает голос с рокочущими от ярости нотками и сжимается сильнее, когда чувствует, что кто-то встаёт прямо перед ним, заслоняя от горилл. И Чону бы радоваться, да только он чувствует, как в животе холодеет, и трясёт ещё сильнее.

 И что метка, наконец, успокаивается, но от этого, правда, ничуть не легче, потому что вся остальная боль всё ещё пульсирует в теле.

- А ну отвалили от него! - голос парня, имя которого Гук не знает, звучит зло и даже угрожающе, но школьник понимает, что обладатель запаха мяты и бергамота участвует в чём-то подобном первый раз и не совсем представляет, что нужно делать. Он видится Чону Моськой перед тремя слонами, и даже жалко становится, особенно когда парень продолжает: - Или будете иметь дело со мной!

Гориллы начинают ржать, а Чонгук, не болело бы у него так всё тело, уже давно пробил бы лицо ладонью. Потому что это так несерьёзно и по-детски, что даже он, побитый и валяющийся на земле, выглядит куда более устрашающим. Но парня без имени, это, похоже, нисколько не смущает. От него продолжают расходиться волны гнева, заставляющие Гука прирасти к месту, действующие и на приматов тоже, но не так сильно. Поэтому, отсмеявшись, главарь подходит к парню - Чон прекрасно слышит его грузные шаги, и скорее ощущает, чем может видеть - и толкает мятного в плечо. Но тот, судя по всему, даже не двигается с места.

- Слышь ты, мелочь, - говорит главная горилла, и от его тона у мальчишки волосы встают дыбом на загривке, - Ты вали отсюда, пока цел, мы сегодня добрые. А не смоешься – мы тебя с этой тварью вместе прямо тут уроем.

Шестёрки послушно, как по команде, хохочут. Этот смех мерзкий, и Гук, сплёвывая в сторону слюну, вязкую из-за крови, искренне не понимает, как люди вообще могут издавать такие звуки.

- Да что ты говоришь? – в голосе парня звучит злорадная усмешка, и Чонгук чувствует, что тот становится увереннее, - Через несколько секунд сюда прибудут копы, посмотрим, как ты тогда заговоришь.

Он всё так же звучит слишком по-детски, видно, что наезжать на кого-то совсем не привык, но парень более чем убедителен. Главарь даже теряется на мгновенье, не привыкший к такой наглости со стороны жертв, а потом говорит угрожающе, и его голос движется по возрастающей, снова походя на ультразвук:

- Да что ты мне за-

Начавший было звереть, предводитель горилл резко осекается, когда на вдалеке послышались полицейские сирены. Чонгук, который просто не в состоянии больше держать себя в руках, облегчённо выдохнув и благодаря про себя всех богов на свете, пребывал в полуобморочном состоянии, краем сознания вылавливая отборный мат гопников, их быстрые удаляющиеся шаги и тихий облегчённый выдох безымянного парня, пахнущего мятой.

 Боль накрывает с головой; раньше было как-то ещё терпимо, а теперь тянет отключиться, чтобы больше не истязать организм. Чонгук даже не сразу понимает, когда его подхватили на руки, осознавая только тогда, когда голос незнакомца оказался ближе, чем был раньше. Вырываться и корчить из себя оскорблённую невинность сейчас совсем бессмысленно, поэтому Гук просто откинул голову на плечо парня, хрипит, что где-то тут должны быть его очки. И, наконец-то, теряет сознание.

***

Чонгук думает, что чувство дежавю не может быть более поганым. Он снова сидит в протёртом кресле в комнате, пропахшей мятой и бергамотом, снова не помнит, как оказался здесь, и снова чувства разрывают его изнутри. И чувства эти настолько теперь противоречивые, что хочется прострелить себе черепушку от такого обилия несовместимых друг с другом эмоций.

 Гук очнулся совсем недавно, уже сидя в этом кресле и переодетый в чужую мешковатую и сильно мятую одежду. Голова гудит нещадно, словно по ней прошлись катком, и он бы, наверно, проспал бы ещё, если бы не тянущая боль во всём теле, мешающая двигаться свободно. Нижняя губа сильно распухла, покрылась тонкой корочкой и пульсирует теперь болью, как укус пчелы. Парень как-то безразлично думает, что ему придётся ещё долго говорить, испытывая дикий дискомфорт.

 Запах мяты успокаивает, приводит мысли в относительный порядок, и Чонгук, не имея сил ни возмущаться, ни пытаться сбежать, решает осмотреться повнимательнее. Всё в этой комнате осталось так же, даже бардак показался знакомым, только вот в глаза сразу бросается то, чего в прошлый его визит сюда не было и не могло быть. 

Заметив, Гук лишь криво ухмыляется, чувствуя, как тонкая корочка лопается, и откидывается на широкую спинку кресла, прикрывая глаза.

По стенам висят его портреты, и их так много, что рисунки закрывают большую часть старых полинявших обоев непонятного цвета. Самые настоящие портреты, очень реалистичные, явно написанные профессионалом. Со всех сторон на Гука смотрит он сам, заплаканными и иногда полными презрения глазами, иногда – просто отстранёнными или грустными, зарисованными простым карандашом, но чаще – почти прозрачной акварелью. Настолько живые, словно мальчишка в зеркало смотрится. 

Даже без очков, даже видя их расплывчато, Чон понимает, насколько они совершенны. Прямо как фотографии, не отличишь от оригинала - разве что приукрашены немного, как, пожалуй, и абсолютно все портреты. И ни на одном рисунке Чонгук не улыбается. Возможно, просто потому, что художник не видел его улыбающегося и не мог перенести на бумагу эту улыбку, Чонгук об этом думать не хочет ну вот совсем. 

Зато он хочет повеситься, потому что в рисунках столько души, столько любви, что внутри что-то болезненно откликается, ломаясь под всеми этими взглядами, и невозможно представить, что это всего лишь очередная попыткой унизить. Это просто не вяжется с тем, что успел для себя решить Чонгук, и действует на нервы похлеще нравоучений директора из-за очередной драки. Поэтому брюнет, не в силах больше видеть эти чёртовы взгляды, закрывает лицо руками, болезненно кривя начинающие кровоточить губы.

Как в детстве – я их не вижу, значит, их нет.

Он не знает, сколько просидел так, подобрав под себя худые бледные ноги,  выглядывающие из чужих просторных джинсовых шорт и покрытые новыми синяками, раскачиваясь из стороны в сторону. Он даже вроде начинает дремать, всё ещё обессиленный, положив голову на подлокотник, когда запах мяты становится концентрированее в несколько раз. Чонгук, вздрогнув от звука чего-то падающего в другой комнате, тут же открывает глаза, близоруко щурясь, чтобы рассмотреть неловко мнущегося в дверном проёме парня, который явно не решается зайти в комнату.

 Гук на мгновенье снова кривит губы, понимая, что это из-за него, но быстро возвращает лицу бесстрастное выражение. Мальчишка не знает, как теперь реагировать на этого парня, как надо вести себя, что говорить, и от мешанины чувств его мутит. Ну, может ещё от головной боли и голода, но Чон старательно не обращает на них внимания, разглядывая недавнего знакомого. Потому что это становится единственным, что он сейчас может делать.

Парень ни капельки не поменялся - по понятным причинам - только цвет волос, мокрыми сосульками прилипших к его лбу, теперь скорее персиковый, да над правой бровью цветёт синяк внушительных размеров. В руках он сжимает целлофановый пакет с логотипом сети аптек на белом боку, смятый так, будто бы побывал в половине стран земного шара прежде чем оказаться в этой квартире. Парень промок до нитки и запыхался, словно долго бежал, был каким-то смущённым и безуспешно старался это скрыть – выдавали красные уши и бегающий по комнате взгляд, останавливающийся на чём угодно, кроме брюнета. Он выглядел таким же потерянным и не знающим, что нужно делать, как и Чонгук, разве что с красными от смущения ушами и глуповатой улыбкой, которая ну никак не хотела сходить с  губ, хотя мальчишка видел, что тот старается выглядеть серьёзным. Парень явно чувствовал себя неуютно под его внимательным взглядом, цепляясь за ручки пакета, как за спасательный круг, и просто молчал, не пытаясь ничего сделать, или, хотя бы, начать разговор. 

Чон понимает, что безымянный тоже не знает, как к нему сейчас относиться, поэтому он храбрится и говорит первым:

- Почему я здесь? – и, немного подумав, продолжает: - Почему я в твоей одежде?

Голос брюнета действвует на парня, как удар электрошокера. Тот дёргается, а краска с ушей переходит на щёки и даже на нос.

- Ну, я тебя принёс сюда, потому что не знал, где ты живёшь, а раны обработать надо было, - голос у него оказывается ещё более низким, чем в первый раз, и хриплым. Наверно, простыл, думает Гук, наблюдая за тем, как парень тянет вперёд пакет, будто бы подтверждая правоту своих слов, - А переодел... Потому что твоя одежда вся испачкалась в... Кхм, ну... - кажется, безымянный не может выговорить слово «кровь», и Чонгук кивает, показывая, что понял его, - Я твою застирал, она скоро высохнет, если тебе неудобно, то...

- Я не говорил, что мне неудобно, - Чон вновь хмурится, понимая, что этот парень всегда такой болтливый, и выпрямляется в кресле, вытягивая ноги, начинающие затекать.

В чужих мешковатых шортах они смотрятся совсем худыми и какими-то болезненно бледными, такими, что даже смотреть на них  неприятно ему же самому, и поэтому Чонгук, подняв взгляд, замирает, поняв, что парень в дверях буквально не может отвести от его ног взгляда. Он смотрит на то, как розововолосый медленно сглатывает, закусывая нижнюю губу, и чувствует, что к щекам приливает кровь.

 Гук не может понять этого взгляда, в котором нет совершенно отвращения и злобы, а только что-то непонятное, такое, чего мальчишка ещё ни от кого не видел. От этого неизвестного становится немного не по себе, да и странная реакция организма, который решает всю кровь направить к лицу, напрягает. Поэтому Чонгук поступает так, как всегда поступал в непонятных для него ситуациях:

- Чего ты на меня пялишься? – говорит он угрюмо, исподлобья смотря на опешившего от такой реакции парня, который моментально отводит глаза, очень надеясь, что румянец не так виден и не выдаст его, - Давай сюда свои лекарства и уходи, мне нужно майку снять. А потом, - Гук выдыхает, понимая, что этого никак не избежать, - А потом ты обработаешь свою бровь, и мы с тобой поговорим нормально.

Парень на это предложение только быстро кивает, так и не поднимая на мальчишку взгляда, поставил пакет на пол и выскочил из комнаты, прикрывая за собой дверь.

«Боже, просто дай мне сил, чтобы я смог нормально выдержать этот разговор, - думает Гук, стягивая с себя футболку и болезненно морщась, когда нечаянно задевает крупные синяки на рёбрах, - Как же меня всё это достало...»

***

И если он думал, что говорить станет легче, то сильно ошибался. Всё осталось на своих местах, если не стало ещё хуже.

 Атмосфера не становится ни на капельку разряжаннее, неловкость никуда не девается, а напряжение, витающее в воздухе, можно хоть ножом резать, настолько оно осязаемо. Гук сидит всё на том же кресле, прижимая заклеенные детскими пластырями с Мишками Гамми колени к груди, и всё так же не представляет, что ему делать. 

Сближаться с людьми он разучился напрочь, Чинин как был, так и остаётся единственным исключением за прошедшие три года, да и он сам к мальчишке первым полез, поэтому Чонгук просто-напросто не знает, с чего начать, и стоит ли начинать вообще. Запах мяты и бергамота по-прежнему успокаивает, но не настолько, чтобы Гук смог справиться со всеми обуревающими его эмоциями. Да и боль, которую он чувствует теперь словно издалека, не такая сильная, чтобы заставить взять себя в руки. Раньше не такая им ощутимая, но теперь навалившаяся, как лавина, полная социальная беспомощность Чона приковывает его к месту, делая из брюнета восковую статую, куклу, не способную выдавить из себя ни слова.

- Ну, - Гук - правда - невероятно благодарен парню, имени которого до сих пор не знает, за то, что тот заговорил первым, потому что сам он ещё бы долго ничего не сказал, - Тебе же... Тебе же лучше, да? Или, может, нужно в больницу?

Чонгук только ухмыляется такому неприкрытому волнению, пока для него непонятному, и укладывает подбородок на колени.

- Да. Да, наверное. И никуда мне не надо, не в первый раз, всё заживёт, как на собаке, я же не сахарный, да и... - заметив, что кулаки парня непроизвольно сжимаются, Гук удивлённо приподнимает брови, - Эй, ты чего?

- Я должен был там оказаться раньше, - парень снова начинает распространять от себя волны гнева, и Чонгука вжимает в кресло, - Я должен был защитить тебя, защитить свою Пару. Я...

- Ты должен сбавить обороты, - задушено хрипит Чон, потому что эмоции парня имеют на него слишком сильное воздействие, - Сейчас же. А то меня по креслу размажет твоей истерикой.

Безымянный тут же берёт себя в руки и смотрит щенячьими огромными глазами виновато из-под чёлки, прячет руки в карманы толстовки цвета «пожар в джунглях». Чонгуку дышится намного легче, поэтому он предпринимает новую попытку.

- Не так быстро. Я о тебе вообще ничего не знаю, - мальчишке непонятно это странное выражение на лице безымянного, вроде бы грустное, но там явно что-то ещё есть, однако продолжает: - Я не знаю, Пара ты моя или нет, я на слово верить не стану. Да я даже имени твоего не знаю, чего уж там.

Он надеется, что парень поймёт его намёк, и тот оправдывает его ожидания.

- Тэхён, - быстро отвечает владелец персиковых волос, и уголки его губ дёргаются, на мгновенье формируя странную квадратную улыбку. Но этого Гуку вполне хватает, чтобы заработать по меньшей мере мини-инфаркт. Ему кажется, что что-то в груди ломается с оглушительным, на всю комнатушку слышимым хрустом, и сжимается чуть ли не до хруста,  - И я твоя Пара, правда, поверь мне, - Тэхён вдруг что-то вспоминает, и больше не пытается скрывать свою необычную улыбку. Гуку почти физически больно от осколков, впивающихся изнутри под рёбра и опадающих острым крошевом, - Я могу доказать! Вот же!

Парень задирает рукав толстовки, демонстрируя свою метку. Чонгук  близоруко щурится,пытается разглядеть, но получается почему-то ещё более размыто, и чувствует себя настолько беспомощным, насколько вообще может быть. Он ненавидит показывать свои слабости до абсурда, особенно перед чужими, которыми для него являются все, кроме семьи и Чима. Только сейчас всё равно выбора нет, поэтому Чон лишь вздыхает, качая головой, и прикусывает моментально начинающую пульсировать болью губу.

- Не вижу я. Без очков ничего не вижу, а они разбились. Так что ты или подойди, или...

- А! Точно же!

Гук даже крупно вздрагивает от неожиданности, наблюдая, как Тэхён с лицом, будто бы Америку открыл, вылетает из комнаты для того, чтобы через несколько мгновений вернуться и протянуть ему непонятный свёрток. Мальчишка смотрит немного недоверчиво, распаковывает ткань и удивлённо выдыхает, поднимая глаза на совершенно довольного собой рыжего.

- Но... Как это? – в его руках абсолютно целые – даже линзы не потрескались и дужки не погнулись – очки. Совершенно точно его очки, только это невозможно – Чонгук точно помнит, как их сбили, от такого удара они точно должны были разбиться.

Так как же?..

- Я их еле нашёл, - Тэ улыбается довольно и гордо, как сытый кот, и брюнет даже зависает на этой улыбке, однако тут же берёт себя в руки и опускает взгляд, - Когда ты сказал, тут же искать их начал. Они на каких-то тряпках валялись, целёхонькие. Я их отмыл и продезинфицировал, пока ты спал. Ну, так, на всякий случай. И, в общем... Вот, - парень недолго молчит, будто раздумывая, спрашивать или нет, а потом всё же говорит: - Почему ты раньше их не носил?

- Потому что раньше носил линзы, - Чонгук  просто пожимает плечами и поправляет съехавший с плеча рукав, чувствуя, как в груди что-то болезненно щемит, и искренне надеется, что снова не покраснел, для верности пряча лицо под отросшей чёлкой. Он ненавидит благодарить, серьёзно, он просто не умеет, но поблагодарить Тэхёна всё же нужно, поэтому: - И... Правда, спасибо тебе. И за очки, и вообще, - слова даются тяжело, мальчишка досадливо выдыхает, зарывается в волосы рукой, понимая, что звучит крайне глупо, но по-другому не может, - И... Чёрт, да не умею я вот так вот!.. Просто... Спасибо тебе.

Гук еле успевает выставить руки перед собой, потому что ещё бы секунда – и Тэхён, низко пища от восторга, на радостях зажал бы его в своих объятьях, а сейчас для них обоих это было не лучшим вариантом. Чонгук бы наверняка снова выпустил колючки, уж свою защитную реакцию он знает прекрасно, а мальчишке совсем не хочется портить и так держащиеся на одном честном слове какие-никакие, но хоть более-менее начавшие выравниваться отношения со старшим. Он перехватывает руки розововолосого, который снова тянется обнять, не менее настойчиво, и отводит их от себя, краем уха слыша преувеличенно расстроенное: "Колючка!". Брюнет сам не знает, почему так хочет сделать их нормальными, почему хочет сблизиться с Тэ, но возвращать всё к самому началу и опять плясать от того же кажется глупым и ненужным.

 И он правда не хочет так быстро открываться парню, просто как-то так получается, и Чон понимает, что изменить это не в силах. Брюнет просто решает для себя, что попытается нормально - в общепризнанном понимании -  относиться к Тэхёну, а спустя время, когда хоть что-нибудь станет понятным, уже решит, что делать дальше.

Но, что бы ни творилось у него в голове, Гук уже привычно, и глазом не моргнув, оставляет на лице совершенно спокойное выражение. Годы игнорирования насмешек, порой переходящих черту, чему-нибудь, да учат.

- Полегче на поворотах, - только хмыкает он, отстраняя от себя неожиданно оказавшегося действительно тяжёлым Тэхёна,  и старается не обращать внимания на его расстроенное лицо, - Ещё слишком рано для этого, ок? Да и вообще сейчас слишком рано для всего... всего. Знаешь, сколько Минни вокруг меня круги нарезал?

- Это кто? – лицо рыжего с обиженного моментально становится подозрительным, а уголки губ опускаются вниз, но он всё-таки отстраняется, садясь на пол около ног школьника, и выглядит совсем как золотистый ретривер, которого брюнет так хотел в детстве. Только прижатых к голове ушей и мотающегося из стороны в сторону пушистого хвоста нет для полного сходства. 

Чонгук еле сдерживается, чтобы не фыркнуть.

- Это мой друг, - спокойно говорит он, решая, что потом подумает над этим внезапным всплеском... ревности, наверно, и небрежным движением напяливает очки на нос. Мир сразу становится намного чётче, - Так, показывай, что ты там хотел.

Но Ким реагирует не сразу. Он смотрит на Гука с открытым ртом, глазами, полными восхищения, и не отмирает даже через пятнадцать секунд. Мальчишка начинает волноваться, ёрзать на месте, потому что этот взгляд... Заставляет чувствовать себя неловко. И он уже хочет потрясти зависшего парня за плечо, чтобы растормошить, как тот вдруг очухивается сам. И восхищённо тянет, немного подаваясь вперёд:

- Вау! Ты тако-о-ой милый в них! – говорит Тэхён восторженно и видно, что еле сдерживается, чтобы снова не подскочить и не зажать младшего в объятьях. Чонгуку кажется, что ещё немного, и у него начнёт дёргаться глаз. Он понятия не имеет, почему так просто смущается от слов этого парня, вроде бы совсем обычных, но с этим срочно надо что-то делать, - На моего бывшего кота похож.

- Кхм, спасибо. Наверное, - как-то невпопад мямлит он, отводя взгляд  от глаз старшего, в которых только звёздочки не переливаются, как в аниме, и совсем уж неожиданно понимает, что так и не назвал своего имени, - Чонгук. Ч-Чон Чонгук.

- Чего? А! – сначала не понимает Ким, но потом на его лице отражается понимание, и улыбка, невероятно, но факт, становится ещё ярче, а глаза - похожими на полумесяцы, - Так я знаю, - он снова заворачивает рукав, и у Чона, похоже, останавливаются все процессы в организме, потому что он не слышит даже оглушительно бьющиеся где-то в висках сердца.

На запястье Тэхёна ровными буквами, мелкими, но очень аккуратными, выведено его имя – Чон Чонгук – окаймленное алой нитью.

Мальчишке  кажется, что он умрёт от нехватки кислорода, только вот вдохнуть он по-прежнему не может. Однако Тэ, похоже, этого совсем не видит своими глазами-щёлочками, продолжая улыбаться.

- Но всё равно приятно познакомиться, Чонгук-а! – просто говорит он, и сдувает со лба мешающую персиковую чёлку.

И Гуку хочется ощетиниться, сказать, чтобы тот его так никогда не называл, потому что ненавидит производные от своего имени и вообще, но почему-то он молчит, только хлопая глазами, и, кажется, вообще ничего сказать не может. Потому что сейчас всё слишком, чтобы выразить словами, хотя, наверно, рыжий и ждёт чего-то в ответ. Но у Чонгука просто сил нет говорить.

Поэтому он просто откидывается на спинку кресла и смеётся, иногда ударяясь затылком об стену, совершенно не обращая внимания на удивлённый взгляд Тэхёна.

Слов просто нет, да и лишние они сейчас.