Karlmann King [ЗАМОРОЖЕНО]

«Море внешне безжизненно, но оно полно чудовищной жизни, которую не дано постичь, пока не пойдёшь на дно». 

Иосиф Бродский.

— Ты следишь за мной? — тихо хрипит Чонгук, не отрывая от него взгляда. У Тэхёна сейчас остановится сердце. 

 Тук-тук. 

 Чонгуку, по всей видимости, нет никакого дела до этого. Он ни на мгновение не ослабляет хватку: держит Тэхёна очень крепко, прижимая его к стене (не настолько сильно, чтобы ему было нечем дышать), и продолжает прикасаться к его лбу козырьком своей кепки совсем аккуратно – так, словно боится сделать ему больно и оставить на его коже следы. 

 — С... — осипшим голосом отвечает ему Тэхён и нервно сглатывает, — слежу. 

 А что он должен был сказать? «Нет, Чонгук, я чисто случайно оказался в этом переулке»? 

Тэхёну сложно включить критическое мышление и осознать, что поведение Чонгука вполне логично. Любого бы разозлила слежка и вмешательство в личную жизнь; особенно, если за тобой следит тот, кто метит на звание ненавистника номер один. 

Успокаивать Чонгука или пытаться его обмануть, включив дурака, – верная дорога в могилу. В метафорическом смысле. Тэхёну приходится перебрать в голове кучу вариантов дальнейшего развития событий и просчитать все возможные проблемы и риски.

Лишь через несколько секунд до него доходит, что тактику действий в такой ситуации следует выбирать максимально простую: нужно быть открытым и честным – только в этом случае получится заполучить его доверие, а, следовательно, и крохотный шанс на избежание ссоры. 

 Чонгук, конечно, не ударит его, Тэхён в этом уверен – тот достаточно ясно выразил своё негативное отношение к насилию, – однако Тэхёну всё равно не удаётся прогнать тревогу и страх; они усиливаются не из-за того, что Чонгук может сделать, а из-за того, что он может сказать. 

 — Зачем? — Чонгук, вглядываясь в его глаза, практически не моргает. 

 И его тон уже не такой угрожающий и раздражительный, как ранее: кажется, он оценил открытость и честность. 

 — Я не знаю, — одними губами произносит Тэхён, не разрывая с ним зрительный контакт. 

Вот его правда: Тэхён понятия не имеет, зачем ему все эти расследования. Почему тайны Чонгука так его привлекают, почему ему так хочется узнать его поближе и одновременно с этим перенестись в прошлое и не знакомиться с ним никогда. 

 Почему так трудно отвести от него взгляд, когда он находится рядом. 

 Тук-тук. 

 Глаза потихоньку начинают привыкать к темноте, и разглядеть его лицо в полумраке с каждым новым мигом становится всё проще. Здесь, под перегоревшим фонарём вдали от ярко освещённой улицы, попросту не выходит моментально прозреть и сфокусироваться; Тэхён различает черты его лица, спрятанного под кепкой и капюшоном, медленно и постепенно. 

 Он видит, что Чонгук внимательно разглядывает его и ждёт пояснений фразы «я не знаю», но у Тэхёна их нет. Он действительно не знает, зачем. Ему и самому не помешало бы разобраться, что с ним происходит, зачем он играет в детектива и какого чёрта он так много думает о парне напротив. 

 Чонгук умный. Чонгук красивый. Чонгук... странный. И, бесспорно, сумасшедший. 

 Но плохой ли он человек? 

 А хороший ли? 

 Из кармана пальто раздаётся громкий звонок; Тэхён, только адаптировавшийся в темноте и тишине, вздрагивает. Он чувствует, как Чонгук слегка разжимает пальцы, которыми держал отвороты его пальто, но не отпускает, не отступает ни на шаг и молча смотрит на него, словно передавая «ты не уйдёшь отсюда, пока мы не обсудим твои слова». Тэхён чувствует и понимает, что таким образом Чонгук позволяет ему принять вызов или сбросить его, чтобы ничего не отвлекало их от разговора. Ему стоит огромных усилий решиться и нырнуть ладонью в карман для того, чтобы достать оттуда вибрирующий телефон. 

 Чимин. Кто бы сомневался. 

 Тук-тук. 

 Тэхён косится на Чонгука, опустившего взгляд на горящий в темноте экран, пытается выровнять давно сбившееся дыхание (напрасно) и, обнадёжив себя тем, что Чимин не отстанет, сколько его не игнорируй, отвечает на звонок по громкой связи. 

 — Как успехи? — нетерпеливо звучит из динамиков. 

 Если в получении звонка в самый неподходящий момент, то отлично. 

 — В чём? — Тэхён приподнимает телефон в воздухе, рассматривая профиль Чонгука. 

 — В извинениях перед Филомелой. 

 Ну спасибо, друг. 

 Чонгук переводит взгляд на Тэхёна и, непонимающе уставившись на него, едва заметно морщит лоб. Красиво. Любое проявление эмоций и чувств на его лице, в особенности заинтересованности – это красиво. 

 Тэхён залипает. 

 Ему не нужно объяснять, почему Чонгук периодически смотрит на его губы: нижняя разбита Хосоком – на ней засохшая бордовая корочка и небольшой отёк; должно быть, она привлекает его внимание выделяющимся тёмным цветом. Но Тэхёну определённо нужны объяснения, почему он сам постоянно смотрит на губы Чонгука. 

 Это желание навязчивое. Почти неконтролируемое. 

 Откуда оно взялось? 

 Он помнит, как Чонгук кусал свои губы на занятии, как они краснели и слегка опухали. И как он, Тэхён, видел в этом неповторимую завораживающую эстетику. Он и сейчас её видит. Правда, в данный момент губы Чонгука выглядят абсолютно естественно и пялиться на них, забыв о том, что Чонгук по-прежнему стоит близко и наблюдает, уже не особо-то и нормально, если подумать. 

 — Эй, — коротко доносится от Чимина, — ты тут? 

 У Тэхёна, поднявшего взгляд обратно на глаза Чонгука, учащается сердцебиение. 

 Тук-тук. 

 Да, он тут. Рядом с Чонгуком: и телом, и мыслями. Ему бы очень хотелось вновь возненавидеть его и оттолкнуть, как он сделал это днём в зале, но необъяснимая жажда в тесном контакте с ним не позволяет ему проявить смелость. Тэхёну кажется, что единственный выход – это разозлить Чонгука сильнее. Исключительно для того, чтобы он как можно дольше не отходил и не отпускал. 

 Это, к слову, тоже не особо-то и нормально, если подумать. 

 — Я не... — мямлит Тэхён, пытаясь вспомнить, о чём они вообще говорили, — я как раз в процессе подбора правильных слов. 

 Тук-тук. 

 Почему сердце стучит так бешено? 

 — Советую поторопиться, — многозначительно бросает Чимин. — Мы завтра собираемся у Чонгука, так что будь добр, помирись с ним до того, как приедешь к нему домой. 

  Домой. Смешная шутка. 

 Чонгук его даже на порог не пустит. 

 — Не думаю, что он хочет видеть меня в своём доме, — не в состоянии отвести от него взгляд, проговаривает Тэхён. 

 В глазах напротив – непостижимая пугающая бездна: невозможно угадать, о чём Чонгук размышляет в этот самый момент. 

 — Нет-нет, он хочет, — сразу же прилетает от Чимина. — Он сам мне об этом сказал. 

 Тэхён от услышанного замирает. Хочет? 

 Тук-тук. 

 Хватка Чонгука ослабевает, а сам он, не отворачиваясь от Тэхёна, делает маленький шаг назад. Возможно, если бы Тэхён не был шокирован заявлением Чимина и мог хоть что-то из себя выдавить, то он бы злобно крикнул Чонгуку что-то, вроде «и не мечтай, что я поведусь на такой дешёвый развод», но Тэхён не может этого сделать. 

 Во взгляде у Чонгука нескрываемое «Чимин говорит правду», и Тэхён без понятия, как это воспринимать. 

Зачем приглашать домой человека, которого надух не переносишь?

 — Когда сказал? — Тэхён искренне надеется, что это произошло задолго до инцидента с вопросом о браслете. 

Например, утром.

 — Пять минут назад, — рушит все его надежды Чимин. — Я разговаривал с ним по телефону. 

 Тук-тук. 

 Вот кто звонил ему. Минус одна разгадка. 

 Стоп. После очередного конфликта в кафе, после тех неприятных слов, брошенных Тэхёном в зале, Чонгук хочет, чтобы он пришёл к нему домой? В чём подвох? Плюс две загадки. 

Тэхёну холодно. У него мёрзнет спина и затылок из-за того, что он прислоняется ими к кирпичной стене, у него мёрзнет рука, в которой он держит телефон, общаясь с Чимином по громкой связи. И душа у него тоже как будто бы замерзает: сердечный ритм плавно приходит в норму, дыхание восстанавливается – возвращается привычная пустота. Пока Чонгук был рядом, Тэхён не чувствовал ни холод, ни пустоту. 

Странно ли это? Да. Безумно.  

— Пропадаешь, — тон у Чимина взволнованный. — Ты в порядке? 

 Хороший вопрос. 

 Чонгук отходит всё дальше и дальше. Он неспешно пятится назад, не упуская из внимания глаза Тэхёна, редко моргает, словно боится что-то упустить, а после, опустив голову вниз, спускает козырёк и капюшон ниже, окончательно пряча своё лицо, разворачивается к противоположному зданию и, поддев пальцем один из кирпичей, достаёт его из стены, забираясь ладонью в тайник и доставая оттуда конверт. 

Что там такое? 

 Тэхёна пожирает любопытство. Ему удаётся присмотреться к деталям только в момент, когда Чонгук возвращает кирпич на место. Конверт крафтовый и не плоский, каким мог бы быть, если бы в нём лежал лист бумаги: судя по размеру, внутри лежит что-то объёмное и достаточно лёгкое. Небольшой сплав из золота? Драгоценные камни? Что-то запрещённое? 

 Очередная тайна, чертовски сильно влекущая Тэхёна к себе. 

 Чонгук больше не поворачивается. Забрав из стены нечто, он направляется в сторону улицы, оставив Тэхёна в темноте, тишине и ворохе собственных мыслей. Эти мысли Тэхёну совершенно не нравятся – теперь к сложившемуся в голове образу Чонгука-маньяка добавился образ тайника в стене дома, находящегося в безлюдном переулке, – и это ведёт его к неадекватным выводам и догадкам. 

 Чонгук ведь был осуждён. Явно за что-то серьёзное. Люди не попадают за решётку за лёгкую провинность и не получают испытательный срок, если полностью искупили вину. 

Так что было в том конверте? И зачем он спрятал его здесь? 

 А может, его принесли сюда специально для него? 

 — Тэхён? — не оставляет в покое Чимин. — Ты в порядке? — повторяет он более мягко. 

  «Ты следишь за мной?» 

«Слежу». 

«Зачем?» 

 — Я не знаю, — смотря уходящему Чонгуку вслед, шепчет Тэхён. 

  «Я не знаю».

* * * * *

Ночь проходит в раздумьях. Только поздним утром Тэхён засыпает, устав перебирать в голове варианты того, что же на самом деле творится с Чонгуком, во что он ввязался, почему он такой подозрительный, и отключается на долгие тринадцать часов, открыв глаза лишь в четыре вечера. 

За окнами шумит дождь; из-за отсутствия солнечного света в комнате совсем неуютно. Тэхён поднимается с постели с недовольным стоном, буквально заставляя себя встать на ноги и выпрямить спину, шагает в сторону коридора, сонно хлопая ресницами, и усиленно пытается проснуться, однако в гнетущей атмосфере, которую дарит пасмурная погода, это оказывается не так уж и легко сделать. 

Юнги с Чимином должны заехать в восемь. На сборы остаётся четыре часа. 

Впереди долгая поездка до дома Чонгука. 

Полчаса на душ (Тэхён и там успевает вздремнуть, согревшись под тёплой водой), почти час на завтрак тире ужин (если бы он не искал ролик на ютубе, под который можно было бы поесть, то управился бы и за пятнадцать минут), и вот Тэхён стоит в своей гардеробной, сложив руки на груди, и тяжело вздыхает, не представляя, что надеть, чтобы не выглядеть глупо. 

В классическом костюме он будет как идиот, в ярком брендовом свитере и блестящих аксессуарах – тоже. Как и в шёлковой рубашке, как и в полупрозрачной водолазке. Что выбрать? Если он придёт в чёрном свитшоте и джинсах, Намджун вынесет ему мозг, десять раз повторив «это не твой стиль». Если наденет что-то слишком светлое, Чимин примется закатывать глаза и бурчать под нос «опять решил затмить всех своей ослепительной красотой?» А что тогда остаётся? 

Обычное серое худи с капюшоном. И обычные голубые рваные джинсы. 

Сойдёт. 

Тэхён просит Камилу привести его волосы в порядок, а точнее немного завить концы. Выходит далеко не идеально, но Тэхён решает, что в этом нет ничего страшного, потому что он в любой момент может надеть капюшон. Что он, собственно, и делает, когда она выходит из гардеробной, бросив его у зеркала одного. 

Оставшееся время он слоняется по дому без настроения, обдумывая вчерашнее. Ещё утром, когда Чонгук спросил «может, поделишься?», Тэхёну следовало насторожиться. С чего бы Чонгуку интересоваться самочувствием человека, которого он до этого ежедневно мастерски посылал? С чего бы ему защищать его перед Хосоком, своим близким другом, а потом делиться с ним водой, которая ему самому наверняка нужнее? А затем и вовсе приглашать его к себе домой. 

Кто-нибудь в этой Вселенной понимает мотивы действий Чонгука? 

Каково это – его понимать? 

Когда Камила кричит с первого этажа, сообщая о том, что под окнами сигналит Корветт, Тэхён спускается вниз, надевает новые белые кроссовки и, не взяв с собой зонт, который она заботливо протягивает ему на выходе, выходит из дома без куртки, но в капюшоне. 

Всю дорогу он едет молча, откинувшись на спинку заднего сиденья и безучастно уставившись на мокрую от дождя дорогу. Слушает, как сидящие спереди Чимин (он во всём чёрном) и Юнги (он во всём тёмно-синем), спорят о Ван Гоге и Гогене, о Моне и Мане, о Руссо и Милле, вспоминает «Крик» и то, как описывал её Чонгук – «бессмертная душа, искалеченная болью и пустотой», – и зажмуривается, осознав, что опять о нём думает. 

За последний месяц Тэхён не провёл ни одного дня без мыслей о Чонгуке. 

Странно ли это? Да. Безумно. 

Путь занимает час с небольшим; за это время Чимин не раз пристаёт к Тэхёну с расспросами об их с Чонгуком примирении, а Юнги, не выпускающий из рук руль, осаживает его и умоляет отстать: он всегда замечает душевные метания Тэхёна. 

Тэхён и правда мечется. Он ощущает огромное чувство вины, которое не может объяснить себе сам. И нестерпимое желание увидеть Чонгука. Просто увидеть. Хотя бы издалека.

Что за чёртов контраст? Вчера он мечтал о том, чтобы Чонгук свалил куда подальше. Даже сказал ему «выметайся» и «где дверь, ты знаешь». Вчера он ненавидел каждую клеточку его организма, хотел поставить его на место и морально раздавить, не допустив того, что тот сделает это первым. При всём его влечении к Чонгуку и жажде лишний раз дотронуться до него, Тэхён ненавидел его так сильно, что не мог успокоиться и взять себя в руки.

Это было вчера.

Сегодня он чувствует себя подавленным и встревоженным предстоящей встречей. Он предпринял уже буквально всё для того, чтобы внушить себе неприязнь к тому, кто проявляет её в ответ, но почему-то до сих пор держит его образ в своей голове. Его взгляд, его голос, аромат его духов. Их случайные прикосновения.

Так ведь не должно быть, верно? Тэхён ведь не должен этого чувствовать?

Юнги заезжает на закрытую территорию и тормозит рядом с кислотно-зелёным Додж Чарджером семидесятого года, принадлежащим Сокджину. Дом, который Тэхён видит, выйдя из машины на улицу, большой, необжитый и совсем непропорциональный: нижняя линия его окон, проходящая через первый этаж, находится на стандартном уровне, а вот верхняя будто бы занимает два уровня сразу: вероятно, в комнатах на втором этаже очень высокие потолки. 

Необычно.

На подъёме по крыльцу, ведущему ко входной двери, Тэхён начинает нервничать. Из-за чего – он не знает. Скорее всего, из-за страха, что Чонгук начнёт расспросы про слежку и ему, Тэхёну, придётся раскрывать перед ним все карты. Ситуацию не спасает и присутствие лучших друзей, которые продолжают болтать без умолку (теперь уже о Макке и Шиле) и идут впереди, полностью заслоняя его собой. Не спасает и то, что дверь открывает Намджун (у Тэхёна в этот момент сбивается к чёрту и дыхание, и сердечный ритм), и то, что за ним не оказывается Чонгука, и то, что он не сдерживает себя от «что за дебильные шмотки на тебе второй день подряд?»

Тэхён мог бы на это отвлечься. В теории. Если бы не заваливал себя вопросами «где Чонгук?»

Внутри дома оказывается светло – свет ламп приятный, неяркий – и, на удивление, уютно. Тэхён шагает за парнями по просторному коридору, на светло-бежевых стенах которого висят картины неизвестных ему художников и известных ему Чимина и Юнги.

Чонгук так показывает своё уважение к их труду и поддерживает их творчество? Достойно.

Вокруг нет ничего лишнего: всё сдержанно и минималистично; при этом у Тэхёна, любящего роскошь и массивные элементы декора, не создаётся впечатления, что чего-то не хватает. Интерьер сбалансирован идеально.

— Идём, я покажу тебе святая святых, — оборачивается Чимин и хватает опешившего Тэхёна за запястье. — У вас с Чонгуком есть кое-что общее.

— Тебе понравится, — поддакивает ему Юнги, выдвигаясь за ними следом.

Такой же винный погреб? Замечательно. Тэхёну давно пора выпить.

Чимин тащит его за собой через весь коридор, и так быстро, что Тэхён успевает подметить лишь то, что во всех комнатах заперты двери. Обычно в стенах таких домов стоят большие красивые арки, но Чонгук, очевидно, не любит, когда всё на виду.

Обычно. И как Тэхёну пришло в голову применить это слово к жизни Чонгука?

Место, в которое, как ему кажется, направляется Чимин, не освещено и представляет собой что-то, вроде пристройки. Уже на подходе, благодаря свету, падающему из коридора, Тэхён замечает стоящие недалеко от входа диван, низкий стол с парой кресел и расположенный рядом с ними игровой стол – футбол.

А потом, когда улыбающийся Чимин затаскивает его внутрь и включает свет, окаменевает от шока.

Он что, умер и попал в рай?

— Не может быть... — неверяще выдыхает Тэхён, подходя к стеклянному ограждению. Коллекция автомобилей. И не такая маленькая, как у Тэхёна. В его гараже, помимо Феникса, стоит аж пять дорогущих машин, но на фоне ангара Чонгука это просто ничто. Масштаб поразительный. Здесь десятки авто, и каждый из них – легенда; здесь самые редкие ретро-машины и самые быстрые суперкары, включая все те, что есть у самого Тэхёна.

Столько эксклюзивных моделей в одном месте он не видел никогда.

— Я же говорил, — довольно лыбится Юнги, подталкивая замершего на месте Тэхёна ближе к ограждению. — Мы знали, что тебе понравится.

Понравится? Да Тэхён, кажется, только что возбудился.

— Чего застыл? — с добротой звучит от Чимина. — Проходи.

— А можно? — шёпотом спрашивает Тэхён.

Тот, переглянувшись с Юнги, громко цокает языком, бурча «нет, я тебя сюда постоять привёл» и толкает вперёд стеклянную дверь.

— Ты только это, — от Юнги доносится усмешка, — в обморок не упади.

Легко сказать.

— Чёрт... — оглядывается по сторонам Тэхён, не зная, за что зацепиться в первую очередь. Из-за надетого на голову капюшона он видит пространство только перед собой, и это пространство заполнено невероятными экземплярами, от взгляда на которые бегут мурашки по коже. — Как это возможно... — он накрывает рот ладонью и прекращает моргать. В этом гараже – целое состояние. — Это же «космический» Форд Мустанг Аполло, — мычит он сквозь пальцы, уставившись на машину из второго ряда. — Он посвящён американской программе космических полётов «Аполлон». Был выпущен в единственном экземпляре, — Тэхён и предположить не мог, что когда-нибудь увидит его вживую. — Он один в своём роде. Такого больше нет, понимаете?

— Так, спокойно, — похлопывает его по плечу Юнги. — Не нервни...

— Девятьсот шестнадцатый Порше семьдесят второго года, — перебивает его Тэхён. Он будто бы в трансе, в иллюзии, во сне. В дебильном «Дивергенте», где «это всё нереально». — Самая редкая модель концерна. Было выпущено всего одиннадцать штук, — Юнги и Чимин вновь переглядываются и враз безысходно вздыхают. — Редчайший маслкар Додж Хеми Коронет R/T, — бубнит Тэхён, до сих пор не веря своим глазам. — Их было выпущено всего четыре...

— На хера мы его сюда привели? — то ли спрашивает, то ли утверждает Чимин. — А если у него сердце слабое?

— Правый дальний угол, — раздаётся за спиной голос присоединившегося к ним Намджуна. — Астон Мартин Бульдог, — уверенно поясняет он. Непонятно, правда, кому: коллекционеру Тэхёну или Чимину и Юнги, которые приходили сюда миллион раз. — Был построен только один.

Тэхён, кажется, только что перевозбудился.

— Первый спортивный Мерседес, — он опускает ладонь вниз и делает шаг вперёд, останавливаясь перед автомобилем. — Шестьдесят третий год, модель 300 SL. Самая ценная коллекционная машина.

— Хочешь залезть под капот?

Чонгук.

Тэхён поворачивается к нему и замирает точно так же, как в тот момент, когда увидел этот гараж. Он удивлён; от внезапного появления Чонгука или от его предложения – он без понятия. Не исключено, что от всего. Слишком много эмоций враз.

Чонгук останавливается в проёме, складывая руки на груди, и смотрит на Тэхёна так, словно кроме них двоих здесь никого больше нет. На нём тёмно-коричневая клетчатая рубашка с завёрнутыми до локтя рукавами, примерно такие же, как у Тэхёна, голубые рваные джинсы и толстый серебряный браслет на запястье. Ещё у него, разумеется, небрежно уложенные в пробор волосы, татуировки на шее, совершенно обычные губы. 

Тэхёну этого хватает для того, чтобы отвлечься от лучшей коллекции самых редких автомобилей мира.

— А вот и два главных эксперта, — поворачиваясь к Чонгуку и становящемуся рядом с ним Сокджину, ворчит Чимин. С их появлением его радость и энтузиазм куда-то испаряются. — Готовься к унижениям.

Тэхён, отрываясь от разглядывания Чонгука, хмурится.

— К унижениям?

— Ага, — тот досадно поджимает губы. — Сейчас твой Феникс, мою Агеру и его, — он указывает на Намджуна, — Супер Спорт смешают с дерьмом.

Тэхён недоверчиво вскидывает бровь.

— Да не ваши тачки, а вас самих, — не помогает делу Юнги. У Тэхёна во взгляде бегущая строка «пояснительную бригаду, пожалуйста».

— Это ещё почему?

— Потому что вы купили спорткары, которые на хуй не сдались ни гонщикам-любителям, ни, уж тем более, профессиональным спортсменам, зато ну очень сдались арабским шейхам? — уверенно, но вопросительно выдаёт Чонгук.

Что?

— Укуси меня Босх... — закатывает глаза Чимин. — Начинается.

— Погоди, — прерывает его Тэхён, возвращая взгляд Чонгуку. — Не слишком ли громкое заявление?

Он подходит к нему ближе и слегка прищуривается, не понимая, что он хочет сказать своим заявлением.

— Тебе нужны доказательства того, что эти машины уважает только узкий круг лиц, которые не имеют никакого отношения к спорту?

Секунду.

Что?

— Надо же, как деликатно ты выразился, — выражение лица у Чимина возмущённое. — А в прошлый раз он назвал нас дрочерами и фанатиками.

— Помолчи, — затыкает его Тэхён. — Не уважают? — с усмешкой переспрашивает он у Чонгука. — Это машины-легенды. Чонгук делает такое выражение лица, словно Тэхён сказал несусветную чушь.

— Это машины производителей, которые меряются членами для того, чтобы люди, у которых бриллиантовые телефоны, золотые унитазы и миллиарды на счетах, встали в очередь за покупкой самого крутого спорткара, — спокойно объясняет ему Чонгук. — Легенда – это F40, — он указывает на красную Феррари, стоящую за спиной Тэхёна. — Последняя модель, созданная при жизни Энцо Феррари, — Тэхён, проследив за направлением его руки, поворачивается и смотрит на неё из-под съехавшего на лоб капюшона. — Легенда – это Бенеттон B191: автомобиль, на котором Шумахер набрал свои первые очки в Формуле-1, — Тэхён переводит взгляд на Бенеттон. Он заметил его ещё в самом начале. — А Бугатти и Кёнигсегг – это коммерческие проекты, которые собирают тачки ради бабла, а не ради спорта, — Тэхён непроизвольно смыкает челюсти, категорически не соглашаясь с ним. — Удивлён, что ты не в курсе.

О, какой ход.

Его слова бьют по самолюбию Тэхёна неслабо.

— Это не меняет того факта, что эти тачки лучшие на рынке. Они рекордсмены среди спорткаров, — он тоже складывает руки на груди, вставая лицом к Чонгуку. — Как они могут не вызывать уважения у спортсменов?

— Ты настолько далёк от гоночного спорта? — выделяет слово тот. — Или ты живёшь в волшебном мире кинематографа и игр? — его взгляд вдруг становится недоуменным. — Знаешь, почему ни один уважающий себя спортсмен никогда в своей жизни не встанет на трек на тачке-рекордсмене? — несколько секунд он ждёт, надеясь, видимо, на то, что Тэхён ему ответит, но Тэхён упрямо молчит. — Потому что это примерно то же самое, что дать двум поварам обычные ножи, а третьему – самый острый, и попросить их разрезать мясо на время. Последний победит вне зависимости от того, что уровень мастерства у всех примерно одинаковый. Острый нож – это его преимущество. Спорт же на преимуществах не строится, — Тэхён сводит брови к переносице: всё ещё проходит через отрицание. — Гонщику не нужны на финише снисходительные пожимания плечами, означающие «чего и следовало ожидать», и слова «ну, это же условно серийный Широн», «это же Агера RS», «это же Уракан Перформансе». Для него достойнее будет проиграть, чем взять такую победу. В гонках побеждает не машина, а человек, который ей управляет. Понимаешь, о чём я?

Тэхён понимает.

Он никак не связан с автоспортом и общается только с одним гонщиком – Сокджином, который ни разу не приглашал его на заезд, и как бы горько ему ни было это признавать, но Чонгук прав насчёт преимуществ в спорте. Победа должна складываться из навыков, умения и борьбы, а не из техно-допингов, привилегий и форы. Стартануть на заведомо технически топовой машине – это настоящее читерство.

— А ты что молчишь? — Тэхён поворачивается к Сокджину, покусывая губу изнутри. — Хочешь сказать, на улицах всё так же?

Даже в обычной белой футболке, чёрных джинсах и круглых очках в тонкой оправе тот выглядит, как ботан.

— На улицах, Тэхён, всё куда жестче, — Сокджин делает шаг вперёд и прячет руки в карманы. — Ваши тачки – монстры, с этим не поспоришь. Но я участвовал в уличных гонках во многих странах мира, в разные периоды и годы, и всех рекордсменов на тот момент, будь то Бугатти, Хеннесси, Кёнигсегг, разворачивали ещё на подъезде и провожали в долгий путь средним пальцем. Никому не нужны выебоны. Это неуважение к традициям, — Тэхён задумчиво поглядывает на Сокджина, прислушиваясь к его мнению. Для Тэхёна оно авторитетнее, чем мнение Чонгука, потому что Сокджин в гоночном движении уже много лет и он осведомлён в этой теме куда глубже. — На улицах тебя уважают за то, что ты взял ни на что неспособное ведро, вытащил из него заводское дерьмо, повысил мощность ДВС до тысячи и выше...

— Бла-бла-бла, — сокращает долгие перечисления Чонгук, — и в итоге на этом ведре выебал в рот всех остальных.

Сокджин, хмыкнув на его резкое сравнение, утвердительно кивает.

— Тогда зачем все эти рекорды? — не понимает Тэхён, мотая головой. — Зачем все эти видосы и громкие заголовки про «самый-самый»?

— Чтобы спорткар был в рынке, — первым отзывается Сокджин. — Не имеет значения, какую сумму выставит компания – миллион, три, десять. Ты всё равно купишь его, чтобы говорить всем вокруг, что в твоём гараже, среди десятков других «самых-самых», стоит самая быстрая тачка в мире.

Поначалу Тэхён стоит, не в состоянии принять такую информацию. Потом всё же поворачивается к Чимину, который в данный момент как раз-таки и владеет такой тачкой.  

— Угу, — мычит тот, и не пытаясь спорить с Сокджином. — Ауч.

Друг, называется. Он должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему. Тэхён впервые в жизни чувствует недоверие к себе и собственным суждениям.

— Знаешь, почему в день нашего знакомства я спросил у тебя, увлекаешься ли ты автогонками? Не участвуешь в них, а именно увлекаешься? — Чонгук проходит внутрь и удаляется в угол гаража, к застеклённому стеллажу с ключами. — Потому что всё, что ты можешь сделать на своём гиперкаре, – это погонять где-нибудь на пару с Намджуном на его Вейроне и с Чимином на его RS или Йеско Абсолют, который он всё равно купит, когда его выставят на продажу. Никто не пустит вас на улицы.

Чимин, к которому Тэхён поворачивается, улыбается, произнося губами «конечно куплю». Ему всегда было важно произвести впечатление.

— Я не верю, что титул и рекорд нужен компании только ради денег, — прерывает его Тэхён, предпринимая последнюю попытку отстоять своё мнение.

— Не будь наивным. «Самый быстрый», «самый мощный», «самый дорогой», — Чонгук берёт в руки ключ от Мерседеса и закрывает стеллаж, — любой титул и рекорд в современной автосфере – это реклама. Думаю, как человек, который занимается покупкой и коллекционированием, ты понимаешь, что такое жёсткая конкуренция на рынке авто, — он подходит к Тэхёну близко и протягивает ему ключ, не разрывая с ним зрительный контакт. — Это бизнес. Кто лучше – у того больше денег. Вот и всё.

В повисшей тишине слышится тиканье настенных часов.

Чонгук на него не давит. В его тоне нет агрессии и открытой неприязни, он сдержан и не старается задеть Тэхёна или выставить его дураком, хотя мог бы сделать это одной фразой. Ему было бы достаточно упомянуть о том, что Бугатти уже много лет подряд штампует однотипные модели и каждый раз представляет их, как эксклюзив, а те, кому надо показать свой статус и состояние, ведутся и покупают их в свои коллекции. Он мог бы привести кучу доводов, напомнить про автокомпании, которые конкурируют с яхтами и домами, и всё это было бы правдой, которую Тэхён при всём желании не сумел бы покрыть.

Однако Чонгук не стал этого делать. Не стал, как выразился Чимин, его унижать.

Тэхён, пребывая в непонятных чувствах, протягивает ему ладонь, чтобы тот сам положил в неё ключ.

— Уже девять, а мы ещё трезвые, — нарушает их переглядки Намджун. — Погнали пить, пацаны.

— Я сегодня две картины нарисовал, — жалуется ему Юнги, закидывая руку на плечо Чимина, и выдвигается на выход за Сокджином и Намджуном.

— Молодец, — приглушённо звучит голос Чимина из коридора. — Я горжусь тобой.

Тэхён и Чонгук остаются вдвоём.

Тэхёну так много хочется сказать, но все слова, как назло, вылетают из памяти. Ему хочется скинуть этот дурацкий капюшон, подойти к Чонгуку поближе и тихо прошептать ему «наверное, я ненавижу тебя, но это не оправдывает мои действия и мои слова». Ему хочется извиниться за вчерашнее и сказать «спасибо» за воду и за «любое насилие – это хуёво».

Но взгляд у Чонгука такой гипнотизирующий, а сам он такой чертовски красивый, что Тэхён только и может, что стоять рядом с ним и молчать из-за страха сделать что-то не так и разрушить их едва наладившийся контакт.

Он сникает с тяжёлым вздохом, смотрит на ключ от самой ценной коллекционной машины, который в прямом смысле слова находится у него в руках, и, вновь хорошенько обдумав своё решение, протягивает его обратно Чонгуку.

— В следующий раз, — Тэхён держит его на весу, заглядывая ему в глаза.

Намекает таким образом, что был бы не против прийти сюда снова. Если Чонгук позволит.

— В следующий? — не выдавая в себе никаких эмоций, спрашивает тот.

На несколько секунд в гараже воцаряется молчание.

Тэхён больше ничего не говорит. Чонгук – тоже. Он аккуратно забирает у Тэхёна ключ, не дотрагиваясь до его пальцев своими, ненадолго отходит к стеллажу и, глубоко о чём-то задумавшись, молча провожает его в гостиную по длинному коридору.

Гостиная, как и коридор, оказывается минималистичной и уютной: стены сделаны из белого кирпича, потолки резные, и на них нет люстр, а пол выложен светлой плиткой, на которой стоят такие же светлые диваны и низкие стеклянные столики. Больше всего внимание Тэхёна привлекает напольный камин: огонь ничем не прикрыт, поленья в нём приятно потрескивают и делают атмосферу домашней, спокойной и очень комфортной. 

Ему нравится здесь находиться.

— Тост! — подбегает Юнги и протягивает им стаканы. — За то, что вы двое уже пятнадцать минут находитесь в одном помещении и до сих пор ни разу не поругались.

Тэхён усмехается. Ещё, как говорится, не вечер.

— Ого, — он принюхивается и чувствует знакомый запах можжевельника. — Джин?

— Есть ром, — растеряно предлагает ему Юнги. — Есть всё.

Этот голос...

Предложив «всё», Чонгук уходит к диванам, отпивая по пути джин, и падает на место рядом с Намджуном и Сокджином; в своём доме он смотрится по-настоящему гармонично. Тэхён, конечно, был готов узреть другой, более тёмный интерьер: чёрные стены, «кровавые» полотна, репетиционную прямо посреди гостиной (почему нет?), но то, что он видит перед собой, бесспорно выигрывает перед тем, что он себе навоображал, и сочетается со стилем самого Чонгука.

Просто, скромно, неброско.

— После второй бутылки держись от него подальше, — сообщает Чимин подходящему к ним Тэхёну и кивает на Чонгука. — Когда он выпивает, его тянет пофилософствовать.

— Да, редкостный зануда, — с набитым ртом поддерживает его Намджун. — Лучше не связывайся.

Реакции от Чонгука не поступает. Он тоже что-то жуёт (еды на столе очень много, кухня на любой вкус: от американской до китайской) и наливает себе новую порцию джина в стакан, который, по всей видимости, уже успел осушить. Тэхён наблюдает за ним с противоположного дивана, разглядывает татуировку на его шее, его руки с сильно выступающими венами, его нахмуренные брови, и думает о том, что был бы не против, если бы Чонгук хоть раз прекратил играть в молчанку и начал философствовать.

Пусть это будет занудно, пусть будет скучно и неинтересно – неважно.

Тэхён хочет, чтобы Чонгук с ним заговорил.

Спустя час бурных обсуждений и разговоров, в которых участвуют все, кроме Чонгука, и пару-тройку опустошённых бутылок джина и рома, изрядно подвыпивший Чимин тащит Сокджина играть в настольный футбол, а Юнги хватается за ручку и рисует портрет Намджуна прямо на салфетке. Тэхён же, всё это время тайно следящий за Чонгуком, поднимается на ноги и, извинившись перед парнями, выходит через балкон на задний двор, чтобы ответить на звонок от Камиллы и заодно подышать свежим воздухом и проветрить голову.

Вернувшись, он обнаруживает, что на диванах никого нет. В гостиной абсолютно пусто. 

Тэхён решает использовать эту возможность и прогуляться по дому в ознакомительных целях. Если Чонгук застукает его, открывающим разные двери и заглядывающим внутрь, то он может сказать, что просто искал ребят; если не прокатит – попросит прощения. В любом случае, попытаться стоит.

Он кладёт в свой стакан лёд, наливает джина, разбавив его лимонным тоником, и, поправив немного съехавший капюшон, неспешно выдвигается к лестнице, которая стоит в дальнем углу гостиной и ведёт на второй этаж.

Лампочки на этаже загораются сразу, как только Тэхён ступает на пол; на нём уже не так светло, как на первом, но так же красиво: цвет стен тёмный (винно-бордовый), освещение более тусклое, картин нет, зато висят аккуратные позолоченные светильники, свет от которых рассеивается вверх ровным треугольником.

Все комнаты, как и ожидалось, закрыты: в стеклянных элементах дверей виднеется темнота. Однако в самом конце коридора, на противоположной стороне, дверь не заперта, и через её щель заметен неяркий и переменчивый свет, словно от настоящего огня.

Кабинет? Может, спальня?

Тэхён ставит себе задачу узнать.

Пройдя длинный коридор, он в нерешительности останавливается около двери. Что, если Чонгук сочтёт его действие за шпионство и не захочет слушать его оправдания? А что, если не сочтёт? Тэхён выбирает рискнуть. Он кладёт ладонь на дверное полотно, толкая его от себя, шагает вперёд, заинтересованно вытягивая шею, и, бегло осмотрев комнату, с удивлением приоткрывает рот.

Потолки действительно высокие, метра четыре, не меньше, и обе стены – правая и левая – доверху заставлены книгами. Огромные четырёхметровые книжные стеллажи из тёмного дерева – такого Тэхён ещё не видел. Рядом с обеими стенами стоят высоченные лестницы, чем-то похожие на стремянки: должно быть, они нужны Чонгуку для того, чтобы брать книги с верхних полок, находящихся прямо под потолком.

В середине комнаты стоит коричневый кожаный диван и столик с лежащими на нём книгами и бутылкой джина. А напротив, на единственной свободной от книг стене, над камином с горящим внутри огнём висят в два вертикальных ряда неизвестные Тэхёну картины. Между ними написан текст.

Поразительно спокойное место. С потрясающей умиротворяющей атмосферой.

Тэхён проходит внутрь, прикрывая за собой дверь, и делает глоток из стакана. Он медленно гуляет мимо стеллажей, задрав голову вверх, изучает взглядом книги с английскими, французскими, немецкими и русскими названиями, подмечает, что на столе оставлены собрания Канта и Шопенгауэра, и, приблизившись, наконец, к камину, находит на нём старенький кнопочный айпод: он включен, но песня стоит на паузе. 

Тэхён нажимает на «play».

Практически сразу песня заканчивается и тут же начинает играть заново – стоит на репите, – но больше, чем она, Тэхёна привлекают висящие на стене картины и написанный между ними текст. Кажется, это русский язык. Тэхён его не знает. Поэтому, сделав несколько шагов назад и упершись ногой в стоящий позади него диван, он осторожно присаживается на его спинку, переводит взгляд с текста на картины и пытается понять, почему Чонгук повесил именно их и что он чувствует, когда на них смотрит.

«Ненавижу тот факт, что я скучаю. И ненавижу это признавать», — различает Тэхён слова песни.

Рэп. Слишком неочевидно. Разве Чонгук слушает что-то, помимо металкора?

Сколько же несостыковок с тем его образом, который Тэхён изначально создал в своей голове.

— Его звали Хаим Сутин, — слышит он за своей спиной и резко оборачивается. Чонгук стоит в дверном проёме, опираясь о стену плечом, и кивком указывает Тэхёну на картины. — Он умер в гробу, который должен был его спасти.

Тэхён не отворачивается от него и с боязнью ожидает того, что Чонгук примется ругаться и выставит его отсюда, но тот вместо этого закрывает за собой дверь, молча подходит к нему, отпивая по пути джин, и присаживается рядом на спинку дивана, подняв голову к жутким картинам.

Не прогнал. Тэхён тихонько облегчённо выдыхает.

— Почему он рисовал... такое? — отвратительное, не договаривает он, рассматривая одно из полотен. — Его мучила какая-то болезнь?

На каждой картине – тревожный образ. Глядя на них, самому недолго сойти с ума, а каково было создавать их?

Их нельзя назвать эстетичными и красивыми. Они отталкивают.

— Он родился в нищете, грязи и бедности и всё своё детство подвергался жестокости и насилию со стороны отца, — начинает Чонгук, остановив взор на картине с портретом девочки в голубом платье. — Сутин был десятым ребёнком в семье и постоянно недоедал. Иногда он хватал луковицу, кусок хлеба, картофелину, убегал в лес и прятался там, понимая, что дома его снова изобьют или надолго закроют в темноте. Окружающая действительность была для него настолько невыносимой, что он часто жил в выдуманной реальности и переносил свои впечатления на фантастические образы. От непривычно ярких событий он мог даже расплакаться, — Тэхён сочувственно морщит лоб, представляя несчастного вечно голодного ребёнка. Никто не заслуживает такого. — Когда он был маленьким, он увидел, как соседский мясник отрубает голову гусю. Помнил, что хотел закричать, но не мог. Позже он рассказывал, что пишет свои работы потому, что пытается выпустить наружу тот крик, застрявший сгустком ужаса в его горле, — крик. Голос у Чонгука становится тише. — Насильственная смерть во многих его картинах – это отголоски его детских психологических травм. Он рисовал мёртвых животных – освежёванные бычьи туши и кроликов, ощипанных птиц, – чтобы освободиться от воспоминания об убийстве, свидетелем которого он стал.

Вот что насилие делает с людьми. Вот почему оно – одна из самых страшных вещей, которые могут случиться с человеком. Такие раны не заживают.

— Ты сказал, он умер в гробу, — вспоминает его слова Тэхён. — Из-за плохого питания у него была язва желудка, — Чонгук подносит стакан к губам и делает из него глоток. — Однажды она обострилась, и ему потребовалась срочная операция, которую могли сделать только в Париже – там нашёлся хирург, согласившийся тайно помочь ему. Тайно, потому что Сутин был евреем, а в то время законодательство оккупированной страны строго запрещало евреям находиться в столице. Поэтому его поместили в гроб, чтобы окольными путями доставить в Париж из Нормандии, — Тэхён, слушая низкий голос Чонгука, любуется завораживающим каминным огнём. — Этот гроб должен был стать для него спасением, но по дороге его язва открылась, и он умер, не доехав до больницы. 

Трагифарс. Самый настоящий. Разве такое бывает?

Тэхён опускает веки, рассуждая о том, какие же тяжёлые судьбы были у большинства художников.

«Я просто хочу бросить это. Все эти люди вокруг меня... Я никогда не вписываюсь», — почти беззвучно играет в саундбаре.

Стоит ли спрашивать у Чонгука про русские слова между картинами Сутина? Вряд ли рядом с такими полотнами написано что-то радостное. И вряд ли Чонгук поместил этот текст туда просто так.

Интерес в Тэхёне разгорается молниеносно. Он достаёт из кармана худи телефон, фотографирует стену так, чтобы вошли все до одной строчки, и лезет в гугл, в переводчика по картинке, намереваясь прочесть их перевод.

«Я вас любил. Любовь ещё (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Всё разлетелось к чёрту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием».

— Это Бродский, — не даёт ему дочитать Чонгук. Он опускает взгляд на его телефон и вновь отпивает из стакана. — Русский и американский поэт.

Тэхён не фанат поэзии. Он ничего о нём не слышал.

«Я вас любил так сильно, безнадёжно, как дай вам Бог другими – но не даст!»

— Что значит эта строчка? — он наклоняется к Чонгуку ближе, показывая ему на экран. — «Он, будучи на многое горазд, не сотворит – по Пармениду – дважды сей жар в крови». 

Тэхён поворачивается к нему и задерживает дыхание, осознав, что их лица находятся совсем близко. Комнату освещает только огонь из камина, здесь достаточно темно и интимно, и Тэхён чувствует себя слабаком из-за того, что не может отстраниться первым и просто спрятать своё лицо за капюшоном, но эта неловкость оказывается ерундой, когда Чонгук в очередной раз съезжает взглядом вниз, на его губы, и не пытается этого скрыть. 

До Тэхёна не сразу доходит, что Чонгук смотрит не на них, а на корочку. 

Тук-тук.

Он старается дышать глубже и спокойнее, в чём, конечно же, терпит провал: сердце от такой близости с Чонгуком колотится, дыхание становится неровным и громким, а во взгляде появляется испуг.

Что за чёрт? Что вообще за реакция? Тэхён всегда был уверенным в себе и не поддавался эмоциям. Он всегда и всё умел держать под контролем. Почему на Чонгука его сдержанность не распространяется? Они ведь никто друг другу. 

Тук-тук.

Чонгук его не мучает (вероятно, его реакция не остаётся для него незамеченной). Он забирает его стакан, ненадолго заглянув в его глаза, поднимается со спинки дивана, унося их напитки на стол, и, подойдя к левой стене, забирается по лестнице примерно до середины стеллажа.

Тэхёна, конечно же, тянет к нему. Точнее за ним – чтобы находиться рядом.

— Парменид, — говорит сверху Чонгук, когда Тэхён останавливается около лестницы, и берёт с полки старую потрёпанную книгу, — древнегреческий философ. Ему принадлежит известный тезис «бытие есть, а небытия – нет», — он кидает Тэхёну книгу, предварительно загнув уголок нужной страницы. — Бытие – это наш мир. Это то, что мы чувствуем, видим и знаем, то, о чём мы можем рассуждать. Нет другого пространства за его пределами, нет никакого небытия, из которого можно было бы сотворить что-то новое, какой-то другой, совершенно иной мир, — Тэхён не обращает внимания на предмет в своих руках. Он смотрит снизу на Чонгука и слушает его, затаив дыхание. — Думаю, в своём стихотворении Бродский проводит параллель бытия с любовью. «Не сотворит – по Пармениду – дважды» значит, что если в нас живёт любовь, то она – всё для нас, весь наш мир. Она – наше бытие, и её невозможно создать заново и почерпнуть откуда-то извне, — Чонгук спускается вниз и помогает Тэхёну открыть книгу, а после указывает пальцем на строчку с тезисом Парменида. — Она либо есть – изначально цельная и полная, – либо её нет.

«После второй бутылки держись от него подальше. Когда он выпивает, его тянет пофилософствовать».

Философствования Чонгука – это лучшее, что случалось с Тэхёном за все его годы получения образования. Если бы пары по философии вёл он, а не профессор Джеймс, то Тэхён приходил бы на занятия раньше всех, садился в первом ряду и всегда-всегда был готов.

— Вот оно что. Весь наш мир, — повторяет он слова Чонгука, смотря не на строчку, на которую показывает ему Чонгук, а на его палец. — Поэты такие романтики.

Рука у Чонгука после его слов напрягается – так, словно он, мягко говоря, не согласен. Тэхён, подняв на него голову, натыкается на немного негодующий взгляд; не на злой и агрессивный, именно на негодующий. Чонгук будто бы ждёт, что Тэхён посмеётся над своей же фразой и с лёгкостью бросит «да я пошутил», а Тэхён не шутил – в этом-то и проблема.

Он не очень понимает, почему тот так реагирует. 

— Сергей Есенин, — завязывает с молчанием Чонгук, с грохотом перетаскивая лестницу на два метра влево, и, поднявшись ступенек на семь, бросает Тэхёну сверху новую толстую книгу. — Знаешь, кто это?

— Эм... да. Русский поэт, — оставаясь на месте, отвечает Тэхён. — Он написал своё последнее стихотворение кровью.

Не только последнее. Он часто так делал, когда у него не было чернил под рукой.

Тэхёну об этом рассказывал Хосок, который тоже увлекается русской поэзией.

— Открой обложку, — мягко просит его Чонгук. — А это кто, знаешь? — за обложкой лежит чёрно-белая фотография молодой девушки. Тэхён понятия не имеет, кто она, поэтому отрицательно мотает головой. — Это Галина Бениславская. Свои чувства к Есенину она называла блаженной и мучительной болезнью, — отличное начало. Романтичное. Тэхён примерно догадывается, о чём дальше пойдёт речь. — Она влюбилась в него практически сразу, с первого взгляда. Он – нет. Он никогда не скрывал, что она его не интересует. Ему было нормально жить в её комнате и прямо у неё на глазах, не боясь ранить её чувства, заводить романы с женщинами, у которых есть деньги и жильё, а затем и жениться на некоторых из них, — Чонгук спускается вниз, к Тэхёну, зависшему над фотографией. — Сначала богатая и влиятельная Айседора Дункан. Они поженились чуть ли не сразу, а Галина оказалась в клинике для душевно больных. И продолжала ждать его там. Когда выяснилось, что богатство Дункан – это миф, Есенин вернулся к своей преданной Галине, которая, разумеется, всё ему простила, потому что по-другому не могла, — Чонгук тормозит напротив Тэхёна, складывает руки на груди и разглядывает его завитые волосы, спадающие на лоб из-под капюшона. — Потом была внучка Толстого – Софья. На ней Есенин тоже собирался жениться. Ему очень льстила возможность породниться со столпом русской литературы, — Тэхёну искренне жаль Галину. На фото она выглядит доброй. — Галина ждала и ждала, пристраивала его стихи в газеты, выбивала ему гонорары, решала его проблемы. Однажды она написала в дневнике, что может всё отдать за него: и принципы, и себя. И не только может, но и хочет этого. Только в двадцать пятом году она смирилась с очередным его намерением жениться на другой. Она устало машет рукой, и в её глазах я вижу боль и муку: «Пусть женится, не отговаривай. Может быть, она поможет, и он перестанет пить...» — явно цитирует последнее предложение Чонгук. Сколько же он, чёрт возьми, читает? — Через несколько месяцев, в декабре двадцать пятого года, Есенин покончил с собой. Галина так и не смогла освободиться от своей любви. Ровно через год она пришла на его могилу и застрелилась. Ей было всего двадцать девять, — Тэхён поднимает на него взгляд. Он ожидал услышать что угодно, только не это. — Две жизни – две смерти. Достаточно романтично, Тэхён?

Чонгук впервые зовёт его по имени.

Тук-тук.

Столько смешанных чувств – от волнения из-за обычного обращения до сожаления от услышанной истории, – и все они бушуют внутри только потому, что Чонгук стоит рядом. Считает ли Тэхён эту историю романтичной? Нет. Понимает ли он, к чему клонит Чонгук? Да. Он борется с непреодолимым желанием подискутировать с ним и попросить его рассказать что-нибудь ещё, но вместе с тем жаждет проворчать «да иди ты к чёрту со своим пессимизмом» и «то, что ты описал, – это не любовь, а безумие».

С другой стороны...

«Безумие есть, а не безумия – нет» точно так же, как и «бытие есть, а небытия – нет», имеет право на существование в этом мире.

— Не все истории любви заканчиваются плохо, — Тэхён захлопывает сборник стихов Есенина и прижимает обе книги к себе.

Чонгук, отступая от него на шаг, грустно усмехается.

— Вот твоя история любви, — кивая на его разбитую губу, тихо говорит он и в следующий миг приподнимает штанину своих джинсов, показывая ему браслет, — а вот моя.

На душе вдруг становится тягостно.

Тэхён смотрит на мигающую красную лампочку и ощущает неприятное сдавливание в грудной клетке. «Тебе это показали люди, с которыми ты тесно общался за решёткой, пока не получил условно-досрочное освобождение? Думал, мы не заметим твой браслет?»

Как он мог сказать ему такое?

Идиот.

Вот почему Чонгук тогда стал уязвимым, раненым и преданным. Вот почему он не смог скрыть свою боль. Вот почему он прошипел «никого из вас это не касается».

Чонгук пострадал не за себя.

— Лучше быть одному? — вместо так нужного сейчас «прости меня за вчерашнее» спрашивает Тэхён.

Кажется, для Чонгука это звучит не как вопрос, а как вызов.

— «Всецело быть самим собой человек может лишь до тех пор, пока он один», — он пятится назад, берёт со стола книгу и приносит её Тэхёну. Шопенгауэр. Его Чонгук тоже будет цитировать наизусть? — «La diète des aliments nous rend la santé du corps, et celle des hommes la tranquillite de l'âme», — доносится от него, подходящего к стеллажу и забирающегося на лестницу. Французский. Нет. Французский Чонгука. Чёрт, это было сексуально (возможно, у Тэхёна подскочил пульс). Тэхён обожает этот язык, и не раз был во Франции. «Диета в пище даёт нам телесное здоровье, диета в людях – душевное спокойствие», – так переводится то, что сказал Чонгук (не мог бы он повторить это ещё раз, и на французском?). Его хриплый голос с потрескивающими на фоне дровами в камине сводят Тэхёна с ума. — Бернарден де Сен-Пьер, — поясняет тот, кидая ему вторую книгу. Он серьёзно помнит не только каждую цитату, но и то, из какой она книги? Поразительно. — «Земля покрыта людьми, не заслуживающими того, чтобы с ними говорили», — Чонгук спрыгивает с лестницы, пересекает комнату и, оказавшись у стеллажа на противоположной стене, ожидаемо берёт с полки книгу. Вольтер, читает Тэхён на её обложке, когда ловит её свободной рукой. — «Невозможно не быть счастливейшим тому, кто всецело зависит от себя и кто всё полагает в себе одном», — к Тэхёну прилетает следующая книга – Цицерон. Держать их уже тяжеловато, но он не жалуется, потому что ему нравится слушать Чонгука. — Да, Тэхён, — вполголоса заканчивает Чонгук, неторопливо шагая к нему. И вот это уже контрольный в голову. — Проще быть одному.

Тук-тук.

«Я живу в аду, и я ненавижу это место», — вторит его словам рэпер из динамиков, на мгновение отвлекая Тэхёна. Сердце продолжает быстро стучать, но даже в таком состоянии Тэхён умудряется задаться вопросами «почему именно эта песня?» и «почему она стоит у него на репите?» Тэхён мельком поглядывает на айпод, прислушивается и пытается запомнить текст, чтобы потом найти её и послушать от и до.

Намёк Чонгука прозрачен: не веришь мне – посмотри, о чём говорили великие философы и художники слова. Вот только Тэхёну не нужны намёки. Он верит. Что он чувствовал, когда любил Хосока? Боль. Что он чувствует сейчас, будучи одиноким? Ничего.

Ничего лучше, чем боль.

Чонгук прав. Одному проще.

— Сколько языков ты знаешь? — сужает глаза Тэхён и приближается к нему сам. Чонгук медленно моргает, не отступая назад.

— Четыре, — звучит от него негромко. — Английский, немецкий, французский и русский, — если судить по книгам на его стеллажах.

— С первыми тремя всё понятно, но... русский?

— Достоевского нужно читать в оригинале.

Тук-тук.

У Тэхёна нет слов. Чонгук удивительный.

С Хосоком и его пристрастием к русской поэзии всё ясно – он не только полимат, но и полиглот, да и учится на том факультете, где изучают литературу разных стран. А что насчёт Чонгука? Он ни разу не упоминал о своих способностях к языкам (читайте, как: ни разу не хвастался). И о грёбаной четырёхметровой библиотеке, в которой он прекрасно ориентируется.

Как это возможно – прочесть столько книг?

Теперь понятно, почему все считают его гением.

— Я не знаю ни одного человека, который выучил бы русский, чтобы читать Достоевского в оригинале, — делает ещё один шаг вперёд Тэхён.

— Это комплимент? — на губах у Чонгука появляется лёгкая улыбка.

Красиво. Чертовски.

(Возможно, у Тэхёна снова подскочил пульс.)

— Нет, я считаю, что ты ненормальный, — прямолинейно заявляет он Чонгуку. А после улыбается ему в ответ.

Тук-тук.

Дело в алкоголе. Сто процентов. Иначе Тэхён не может объяснить своё слепое восхищение Чонгуком и его внутренним гением. Его мыслями, его рассуждениями, его знаниями. Ещё никогда Тэхён не западал на человека за то, как он думает. В Хосоке его привлекла внешность, его страсть и характер бойца. Чонгук не менее привлекательный, но когда он начинает говорить и делится своими размышлениями, Тэхён не замечает ничего вокруг. Он слышит и видит только Чонгука.

Его ум и его мудрость – вот что Тэхёна цепляет в нём.

Разорвав их долгий зрительный контакт, Чонгук забирает у него книги, оставляя их на столе, протягивает ему стакан с недопитым джином, и возвращается к камину, присев на спинку дивана и оставив рядом место для Тэхёна.

Тэхён улыбается.

Он неспешно идёт к нему, представляя, как Чонгук сидит в этой комнате по ночам (Тэхён, по правде говоря, сделал бы здесь маленькую перестановку: ему кажется неудобным то, что диван повёрнут спиной к камину), как он читает французскую и русскую литературу под треск дров и пьёт неразбавленный джин, иногда включая грустные песни на айподе.

«Боль и ненависть – это всё, что я вижу. Пожалуйста, не уходи», — врывается в мысли Тэхёна строчка, и он поднимает взгляд на айпод.

Что творится у Чонгука внутри? Через что он проходит, прячась в библиотеке среди книг, жутких картин и стихов Бродского о невыносимой болезненной любви?

Среди всех тайн Чонгука, которые Тэхён хотел бы разгадать, эта становится для него самой важной.

— Не оставляй меня здесь, — еле слышно проговаривает Чонгук.

Тэхён замирает.

Боковым зрением он видит, что Чонгук сидит без движения, уставившись на огонь, и постукивает по стакану указательным пальцем.

— Что? — Тэхён почему-то тоже не может шелохнуться.

И сделать новый вдох.

— Название песни, — Чонгук указывает на айпод и делает глоток джина. — Ты постоянно прислушиваешься к словам.

Чёрт. Так и с ума недолго сойти.

Тэхён мысленно смеётся, называя себя дураком. Кто он такой, чтобы Чонгук просил его о подобном?

— Может, дашь мне свой номер? — ну а что? Попытка не пытка. — На тот случай, если я не смогу вспомнить её название и захочу спросить о ней у тебя.

Тэхён побаивается услышать отказ, но виду не подаёт.

Чонгук, не повернувшись к нему, протягивает ладонь. Вот так сразу? Без каких-либо вопросов? Тэхён, разумеется, рад и не смеет пошутить или бросить что-то колкое, спровоцировав ссору; он достаёт из худи телефон, снимает блокировку с экрана и кладёт его в ладонь Чонгука, не упуская из внимания съезжающий по его запястью браслет.

Они и впрямь обмениваются номерами? Фантастика. Закончив набирать цифры, Чонгук нажимает на кнопку вызова, и в тишине комнаты раздаётся звук вибрации. Теперь они могут звонить и писать друг другу (что-то подсказывает Тэхёну, что звонить и писать будет только он, а Чонгук стабильно будет его игнорировать) или нет – как пойдёт. Тэхён забирает телефон, когда Чонгук протягивает его обратно, открывает список исходящих вызовов и сохраняет его номер в контактах.

В поле «имя» он вводит красивое «Philomela».

Интересно, как его запишет Чонгук? Банальным «Ким Тэхён» или выберет что-то более оригинальное?

Тэхён поправляет капюшон, маскируя этим действием небольшой поворот головы, и наблюдает за тем, как Чонгук вытаскивает из заднего кармана айфон, с нетерпением дожидаясь момента сохранения номера. А когда это всё-таки происходит, недоуменно сводит брови к переносице, и хлопает ресницами, не в состоянии сообразить что к чему. 

«C-n» – оставляет Чонгук вместо его имени.

И что это значит?

Жизнь рядом с Чонгуком – бесконечная игра и интрига. Тэхён этого не боится. Он переводит на него взгляд, не удивляясь тому, что тот моментально делает то же самое, пристально смотрит ему в глаза, спрашивая про себя «что же творится в твоей бесценной голове?», и не произносит ни единого слова, когда Чонгук встаёт со спинки дивана, обходит его и без предупреждения удаляется из комнаты в коридор.

Тэхён остаётся. Этой ночью он не смог набраться смелости и извиниться перед Чонгуком, зато узнал о нём много нового и увидел его с другой стороны. Быть может, дело и впрямь в алкоголе, который затуманил им обоим рассудок и позволил им расслабиться в компании друг друга, но после их разговора Тэхён больше не способен противиться мысли, что их ненависть – это непостоянная величина.

Между ними что-то изменилось. В Чонгуке что-то изменилось.

Сутин, Бродский, Есенин.

Браслет на лодыжке.

Русский, французский.

«Проще быть одному».

«Не оставляй меня здесь».

«С-n». Тэхён допивает последний глоток, устремляя взгляд на огонь, облизывает мокрые от джин-тоника губы и заинтригованно улыбается, думая о Чонгуке и об их долгом разговоре наедине.

Странно ли это? Да. Безумно.

Но когда Тэхёна останавливало «странно»?