제 10 장
Что нужно для счастья Чимина? Самолёт, Юнги под боком и встречающая их яркими огнями ночного Лос-Анжелеса давно полюбившаяся Америка.
Что нужно для счастья Чонгука? Чимин. Один только Чимин. Который, кстати говоря, так и пропал с того завтрака. Разговор между Намджуном и Юнги однозначно был не о погоде, наполняя мысли парня страхом, сомнением, сгрызающей разум собственной виной перед хёном, а мелькающие картинки с того вечера сводили его с ума от безысходности. Что он должен делать? Как должен поступить? Чонгук всегда мыслил как взрослый. Несмотря на его столь юный возраст, он смотрел на мир глазами человека всё понимающего и осознающего. Если только это не касается Чимина. Рядом с ним мозг отключается, глаза не отлипают, рот приоткрывается сам собой, а руки так и тянутся к нему. Точнее, тянулись... Потому что сейчас Пак также недосягаем, как звёзды ночного небосвода — смотреть можно, но касания под запретом.
День молчания и гордости. Чимин пропал у него из виду, Юнги тоже куда-то делся, только вот Чон не подаёт виду. Ни к обеду, ни к ужину те не объявились, но Чонгук молча ждал и надеялся, что они вернутся к ночи. Правда, тишина из комнаты Чимина и Хосока (пока последний был в душе) чётко дала понять, что второй её хозяин до сих пор не явился. Завтрак от довольно бодрого сегодня Джина ели впятером. Чон места себе не находил, а остальные были так спокойны, словно знают обо всём и только его одного держат в неведении. Младший делает ставку на вечерний прогон хореографии. Чимин так усердно занимается в танцевальной студии, что общую тренировку никогда не пропустит.
Пропустил. Как и Мин.
Чонгук ногти сгрызает, глядя на объясняющего сложное движение Джину Хосока, пьющего воду в углу студии Намджуна, разминающегося перед зеркалами Тэхёна. Они все так спокойны, словно всё хорошо и отсутсвие двоих участников их совершенно не волнует. Волнует Чонгука. Очень сильно. Настолько, что вторую ночь не спит, не может даже глаз сомкнуть, когда на третий день без Чимина встречает косые взгляды со стороны своих хёнов. Сначала не понимает ничего, а после догоняет, что мешки под глазами уже больше глаз, тарелка его пустует третий день, а в хореографии допускает больше ошибок, чем Джин или Джун, вечно гоняемые Хоби на дополнительное повторение движений.
На четвёртый день без Пака макнэ всё-таки не выдерживает. Мысли лезут самые ужасные, начиная от «что-то с ним случилось» и заканчивая «он ушёл из группы». Но, как бы то ни было, а все его теории заканчивались вполне себе одинаково: «это полностью моя вина». И, дабы погасить все душащие его не один день и не одну ночь мысли, Чонгук идёт на поиски лидера, чтобы просветить себя о местонахождении хёнов и успокоить, наконец-то, свою душеньку.
Намджун находится в своей студии, полностью увлечённый новой лирикой, а потому присутствие в помещении ещё одного человека замечает не сразу. Только когда Чон подаёт голос, неуверенно двинувшись к занимаемому лидером столу, тот обратил на него внимание и отлип от монитора.
— Чонгук? — появление младшего в какой-то степени удивило его, хоть он и ждал макнэ все эти дни. Тот лишь тихо кивает, умостившись на краешке дивана и не поднимая головы. — Ты что-то хотел?
— Да, — Чон кивает уже менее уверенно, желая резко закончить разговор и отступить, но чувство, что он вновь останется без сна, видя вместо счастливых грёз пугающие воспоминания с того вечера в студии, берёт над ним вверх, главенствуя над всеми другими, а потому брюнет всё ещё сидит на своём месте, с силой заставляя себя глотнуть вставший в горле ком и начать, наконец, говорить, — я хотел спросить тебя, а где сейчас Чимин-хён? — и только через минуту молчания просекает, что не один только Пак пропал из виду. — И Юнги-хён тоже.
— А, ты об этом пришёл поговорить, — Джун крутанулся на кресле, откинувшись на спинку, словно и правда не знал, зачем тот явился. — Они попросили незапланированный отпуск.
— Какой ещё отпуск? — глаза Чонгука заметно округляются, и взгляд его уже не прикован к собственным скрещённым на коленях рукам.
— В Америку, вроде бы.
Все слова разом потеряли смысл, дальнейших он уже и не слушал, лишь видя, как часто Ким открывает рот и сколько раз меняется его выражение лица. В голове будто кувалдой с отдающей болью по вискам выбивали навязчивые мысли: «Чимин испугался», «он сбежал от тебя», «Чимин больше не захочет тебя видеть».
***
***
***
Чонгук теряется в днях, сколько Чимин ему не отвечает. Казалось, будто все его страхи разом начали воплощаться. Чимин игнорирует его. Чимин ему не отвечает. Чимин уехал с Юнги. Чимин с Юнги.
Именно сейчас Чонгук пожалел, что живет один. Ему бы подсесть к кому-то, поделиться своими переживаниями, душу раскрыть и поплакаться за все те дни бесконечный мучений. Но в полночь, когда это дикое желание охватывает его с головой, комната пустая, охваченная темнотой и одиночеством. Примерно тоже самое макнэ ощущает внутри себя, когда скрутился эмбрионом на холодной постели и тихо рыдал в подушку, потому что был вполне уверен, что та не проболтается.
На утро следующего дня, сопровождаемого пением птиц и светлыми солнечными лучами, как волосы Чимина после его последнего окрашивания, Чон слышит на кухне разговор остальных мемберов. Те его присутствие ещё не раскрыли, потому как он шёл бесшумно и застыл на пороге, но слова Намджуна услышал отчётливо.
— Они сегодня возвращаются, — после глотка чая уведомляет лидер, поставив кружку на стол.
— Две недели прошло, давно пора бы, — как-то задумчиво выдаёт Джин, сопровождая траекторию чашки Джуна своим пронзительным взглядом.
— Чонгук ведёт себя странно с их отъезда.
Слова Хосока заставили всех присутствующих посмотреть на него, но тот уже уставился в окно. И только Тэхён открывает рот, чтобы что-то ответить, как на кухню заходит сам Чонгук, заставляя всех разом умолкнуть. Макнэ делает себе кофе после очередной бессонной ночи в полной тишине, чувствуя спиной устремлённых на него пять пар глаз.
— Они возвращаются, — выдаёт Тэхён, получая от всех за столом осуждающие взгляды, мол тот сказал лишнего.
Только Чонгук поворачивается уже с кружкой в руках, выдавая тихое, но отчётливо слышимое в мёртвой тишине «Спасибо».
***
Чимин видит из окна иллюминатора растущие из облаков высотки города, когда самолёт начал снижаться. Юнги на соседнем кресле спит почти весь полёт, просыпаясь только чтоб поесть или выпить кружку кофе. Мягкая посадка, множество людей в спецодежде, длинные коридоры аэропорта. Пак натягивает чёрную кепку и поправляет солнцезащитные очки, когда охраны стало больше и они начали продвижение к выходу. Юнги же плетётся следом, вообще не интересуясь происходящим вокруг. Почти всю дорогу Чимин смотрит себе под ноги, но стоит ему поднять взгляд, как он замедляется, вскоре затормозив совсем. Впереди стоят все остальные мемберы, смотрят на них с легкими улыбками и радостью встречи в глазах. А перед ними всеми стоит Чонгук. Смотрит на Чимина так испуганно, словно потерявшийся чёрный крольчонок, в джинсах и кожанке, со сдёрнутой маской на подбородке и новыми массивными кроссовками, которые купил месяц назад вместе с Паком. Он делает первый неуверенный шаг, и хён с другой стороны зала делает такой же. Перед глазами старшего мелькают фрагменты того вечера, непонятный блеск в глазах макнэ, собственный шок и испуг. Шаг его замедляется, когда Чон напротив — ускоряется, вскоре налетая на Чимина крепкими объятиями. Младший утыкается ему в грудь, хоть сам и выше ростом, цепляется за его пальто из последних сил, словно утопающий хватается за спасательный круг.
— Прости меня, — шепчет надрывно, сильнее зарываясь носом в чёрный гольф под расстегнутым пальто. — Пожалуйста, прости меня, Чимин-хён. Прости, прости, прости. Я прошу тебя, прости меня...
Чонгук отстраняется, пряча глаза в изгибе собственного локтя. Он так сильно вжимается, заглушая и льющиеся рекой слёзы, и тихие всхлипы, словно хочет слиться с тканью куртки и не показывать всего этого. Не показывать, как плохо ему было все эти дни. Не показывать, как сильно он нуждается в одном маленьком хёне.
Чимин давно не видел его таким, а потому оторопел поначалу, лишь с удивлением уставившись на младшего. Всё это так напоминает ссору под дождем несколько лет назад, когда Пак сказал, что не желает слушать макнэ и бросил его одного, возвращаясь до общежития пешком. Тогда Чонгук плакат точно также, навзрыд, с глубоким и искренним сожалением, только дождь не мочил их куртки во время примирительных объятий прямо на улице.
Пак, как и тогда, прижимается к нему со всей силой, одной рукой поглаживая вдоль спины, а другой зарывшись в тёмные, не порченные множество раз краской, волосы в успокаивающих движениях. Чонгук замер на секунду, даже не дышав, а потом прижался в ответ также сильно, утыкаясь носом где-то между шеей и плечом.