The most cold winter

Одному спокойнее.
«Говорят, что неумение принять потерю – это одна из форм безумия. Наверное, это так, но иногда это
единственный способ выжить».
Тэхён лежит на диване в своей кухне-гостиной, смотрит в потолок, слушая плейлист Oscuro, и в сотый раз прокручивает в памяти последнюю встречу с Чонгуком.
На часах девять двадцать вечера.
На следующий день после того, как они поговорили и Тэхён уехал домой, Чонгук написал в сообщении «Было жестоко с моей стороны просить тебя о таком. Я буду писать тебе, чтобы ты не переживал», и в догонку прислал: «Я взял отпуск за свой счёт, но останусь в клинике. Не приезжай. Хочу провести всё это время с ней».
С тех пор прошло четыре дня.
Трое суток назад Намджун позвонил Тэхёну, чтобы поинтересоваться, смог ли он выспаться, и рассказал ему о том, что Чонгук объяснил всем, что с ним происходит и почему он себя так ведёт. «Ты знал, что у него есть дочь?» — донеслось из динамика трубки. Тэхён ответил, что знал. И о дочери, и о том, что она больна, и о том, сколько ей осталось.
Двое суток назад Тэхёну позвонил Чимин. После пяти минут их общения он предложил ему лечь в клинику и сказал «я по твоему голосу слышу, что тебе нужна помощь». Тэхён, разумеется, отказался. «Не готов ложиться – увеличь дозу до пятидесяти миллиграмм», — обеспокоенно послышалось в ответ. Если бы не обстоятельства, Тэхён бы сам попросил его о госпитализации – это давно пора сделать, –

однако сейчас все его мысли заняты не своим здоровьем, а здоровьем другого человека.
Тэхён понимает, что откладывать лечение – это гробить себя, но о себе у него пока не получается думать. Он ляжет в клинику, когда удостоверится в том, что Чонгук способен идти дальше без самого близкого ему человека и без «я не смогу без неё». Не раньше.
Сутки назад Чонгук написал «это странно, но в самые тяжёлые моменты я вспоминаю о тебе и мне это помогает», и через пять секунд получил от Тэхёна в ответ «захочешь, чтобы я приехал, – дай знать». На этом их переписка оборвалась почти на двадцать четыре часа.
Всю ночь и весь сегодняшний день Тэхён отвлекал от работы Намджуна, спрашивая у него, нет ли новостей о Чонгуке, и не находил себе места. Не находит и сейчас. С его воспоминаниями всё с точностью до наоборот: он думает о Чонгуке постоянно, не только в самые тяжёлые моменты, и эти мысли причиняют ему боль.
Сложнее всего быть здесь, а не там. Тэхён чувствует невыносимое желание купить верёвки и привязать свои руки и ноги к батарее, отобрав у себя всякую возможность сорваться в клинику к человеку, который засел у него в голове. И дело вовсе не в том, что он хочет быть рядом с Чонгуком, не в том, что Чонгук попросил его не приезжать. Дело в том, что у Чонгука осталось катастрофически мало времени на то, чтобы побыть с Принцессой.
Никто не вправе его у него отнимать.
Ровно четыре дня Тэхён ждёт звонка от парней. Ходит по дому в одежде, спит в одежде. Быстро принимает душ и так же быстро одевается, чтобы быть готовым рвануть на зов.
Ровно четыре дня Тэхён подскакивает от уведомлений на телефоне, от каждого шороха и звука, видя во всём плохие знаки и боясь того, что он срочно понадобился Чонгуку.

Ровно через четыре дня в наушниках Тэхёна прерывается песня Oscuro, и он, нащупав лежащий на груди телефон, видит на экране входящий вызов от Чимина. А после, подняв трубку и забыв о банальном приветствии, слышит от того тихое «тебе лучше приехать».
Тэхёну хватает минуты, чтобы собраться. * ****
«Так страшно, когда кто-то уходит, а ты остаёшься».
Парковка клиники практически пустая, что неудивительно для десяти часов вечера: стоят только машины врачей и пациентов, приехавших на ночной приём. Тэхён выходит на улицу без куртки, в одном чёрном худи и чёрных джинсах, убирает ключи и телефон в карман и спешит ко входу в здание клиники, в окнах которой уже не горит свет.
На этаж детского отделения приходится подняться по лестнице, потому что лифт, судя по информации на дисплее, стоит на последнем этаже в режиме удержания; ещё на входе Тэхён замечает, как у одной из палат столпились пятеро врачей, смена которых закончилась больше часа назад: Намджун и Чимин до сих пор в белых халатах, Хосок, Сокджин и Юнги сняли форму и переоделись, но ни один из них, очевидно, не собирается уходить домой.
Свет в коридоре и палатах приглушен – маленьким пациентам объявлен отбой, – и только в палате Принцессы он по-прежнему включен. Тэхён подходит к парням молча: ловит на себе взволнованный взгляд Намджуна, кивает Чимину с благодарностью за звонок и в жесте поддержки постукивает по плечу Юнги, сын которого примерно того же возраста, что и дочь Чонгука.
Двери в палату не закрыты (наверное, для того, чтобы у дежурного,

находящегося на посту с медсестрой, в случае чего не было препятствий для входа внутрь), слышно буквально каждое слово, которое произносит Чонгук, и Тэхёну стоит огромных усилий смотреть со стороны на то, как он держит Принцессу за руку и улыбается ей в то время, как она едва держит веки открытыми и пытается с ним хоть немного поговорить.
Тэхён не представляет, что испытывает Чонгук.
— Ты принесёшь мне конфетки завтра? — спрашивает малышка, медленно моргая.
— Конечно, — улыбка у Чонгука ласковая. Он приподнимает вторую руку и начинает гладить её по голове.
На Принцессе шапочка, которую ей когда-то принёс Тэхён.
— И мы досмотрим мультик, который не досмотрели сегодня? — с искренней надеждой просит она.
У Чонгука начинают дрожать губы и слезиться глаза, но он продолжает улыбаться ей и утвердительно кивать.
Видеть, как умирает твой ребёнок, – хуже, чем умирать самому. Тэхён много раз слышал это от пациентов, но никогда прежде не ощущал истинность этих слов на себе. Вынести то, что переживает Чонгук, неописуемо тяжело; оправиться от такого – тем более.
Смерть – это единственное, что нам не дано исправить и изменить.
— Обязательно досмотрим, — отвечает Чонгук, не отрывая от неё взгляд. — И найдём новые.
А в голосе столько сожаления, что его распознаёт каждый, кто остаётся свидетелем их разговора.
— Извините, — сдаётся Юнги, разворачиваясь и отходя к

противоположной стене.
Чимин, переглянувшись с Тэхёном, сразу идёт за ним.
— Ты плачешь? — голос у девочки тихий, но удивлённый. — Почему ты плачешь, папа? — она тянется рукой к его лицу, но у неё не хватает на это сил. — Тебе больно?
— Нет-нет, — тот часто моргает и мотает головой, — что ты, мне не...
— Ты не должен плакать, — расстроенно проговаривает она, всё ещё пытаясь протянуть к нему свою руку. — Ты ведь супергерой, а супергерои не плачут.
Хосок поднимает взгляд к потолку и хлопает ресницами, не справляясь со своими эмоциями.
У Тэхёна разрывается сердце. Как и у всех остальных, кто видит происходящее. На Чонгуке нет халата, он в обычном сером свитшоте и голубых джинсах: наверняка последние дни он хотел провести с Принцессой как её папа, а не как лечащий врач, заставляющий делать неприятные болезненные процедуры и повторяющий, что так надо. У него синяки под глазами и осунувшееся лицо, он старательно делает вид, что ему совсем не плохо, и именно это, именно его попытки остаться перед своей малышкой супергероем до самого конца, ранят больше всего.
Тэхён хочет оказаться сейчас рядом с ними, но понимает, что будет там лишним.
— Я плачу, потому что очень сильно тебя люблю, — Чонгук игнорирует слёзы, крепче сжимая её ладонь своей.
— А я люблю тебя сильнее, — с паузами отвечает та, ненадолго прикрывая глаза, — ты защищаешь меня и борешься со злыми клетками, которые делают мне больно, — теперь глаза прикрывает Чонгук. «Прости меня». «Я боролся, как мог». «Я не сумел защитить

тебя». Он этого не произносит, но это читается по его реакции. — Мой папа лучше всех, — с гордостью и лёгкой улыбкой озвучивает она. — Не плачь, пожалуйста...
Чонгук, так и не подняв веки, морщит лоб.
— Не буду, — он шмыгает носом, переворачивая её ладонь, подносит её к своим губам и остаётся в таком положении. — Я обещаю.
Скопившиеся в глазах слёзы стекают по его щекам. Чонгук их не вытирает.
— Добавлю в нашу копилочку... обещаний, — прерываясь, говорит та. С каждым новым мгновением она становится всё слабее. — Ты не забыл про красивую заколочку? — она устало хлопает ресницами, как будто засыпает. Чонгук смотрит на неё, продолжая касаться губами её ладони, и не моргает. — Ты обещал купить её мне, когда... — мышцы её лица постепенно расслабляются, а дыхание становится чуть тише, — когда у меня снова вырастут волосы... — едва различимо заканчивает она.
Её маленькая хрупкая рука окончательно ослабевает.
Электронные настенные часы показывают «22:22»: Тэхён фиксирует время в памяти, чтобы позже сообщить его Чонгуку. Тот, не опуская её и не отводя от неё взгляд, шепчет «спасибо за то, что была для меня всем» и «прощай, Принцесса». Никто, кроме него самого, эти фразы не слышит.
Становится настолько тихо, что Тэхёну страшно сделать вдох. Только через пару секунд сзади, со стороны противоположной стены, доносится несдержанный всхлип Юнги и практически беззвучное «я принесу воды, ладно?» от Чимина. Но потом тишина возвращается.
Тэхён поворачивает голову к Сокджину, Намджуну и Хосоку, бегло оглядывает их и замечает, что плачут на самом деле все, кроме него и уже успокоившегося Чонгука. В том числе и Чимин, который, подходя

к Юнги со стаканом воды, сам делает из него глоток.
Чонгук же просто сидит около кроватки своей дочки, просто держит её за руку и просто молча смотрит на неё, словно она и правда всего лишь уснула, и видит яркие добрые сны; по его щекам больше не стекают слёзы, он не шмыгает носом и не морщит лоб, отказываясь мириться с происходящим.
Он не похож на человека, который проходит через отрицание или злость. Он похож на того, кто сразу оказался на стадии принятия.
Первым сдаётся Намджун: он наскоро вытирает щеку тыльной стороной ладони, глубоко вдыхает и делает шаг вперёд, направляясь к палате, но Тэхён моментально останавливает его, выставляя перед ним руку, и отрицательно мотает головой, не разрешая ему пройти.
Не сейчас, телепатически просит он Намджуна, ему нужно попрощаться.
Намджун, взглянув на Чонгука через стеклянное окно, виновато кивает и пятится на своё место.
«Я хочу, чтобы ты был рядом.
Но только тогда, когда всё закончится».
Спустя несколько минут парни отходят назад и пытаются отвлечь Юнги, которого подкосило быстрее и сильнее, чем их, а после удаляются с ним в игровую зону, чтобы не создавать шум напротив открытой палаты. Тэхён не уходит. Он остаётся там, где стоял, и наблюдает за тем, как Чонгук отлипает от руки девочки, выходя из своего неподвижного состояния, в котором пробыл достаточно долго, как он потихоньку приходит в чувства, как встаёт на ноги и бережно кладёт её ручку поверх одеяла, которым она укрыта.
Как, с нежностью поцеловав её в лоб и на миг прикрыв глаза, немного распрямляется в спине и натыкается взглядом на Тэхёна, смотрящего на него издалека.

На лице у Чонгука появляется удивление в перемешку с непониманием и немой просьбой войти и закрыть за собой дверь. В последнем Тэхён не уверен. Точнее уверен, но процентов на сорок девять. Ему приходится забыть о всех своих сомнениях и, внимательно следя за его реакцией, на пробу сделать шаг в его сторону, чтобы удостовериться, что Чонгук хочет видеть его рядом.
Чонгук реагирует спокойно. И на первый шаг, и на второй. И на то, как Тэхён застревает в дверном проёме, по-прежнему неуверенный в том, что быть сейчас с Чонгуком, прощающимся со своим ребёнком, – это хорошая идея. А потом, когда Тэхён оказывается совсем близко и с сожалением смотрит ему в глаза, тот сам разворачивается к нему и одними губами передаёт ему «спасибо».
Тэхён бы очень хотел заплакать в этот момент, но он не может. Не выходит, даже несмотря на то, что он видит перед собой. В глазах Чонгука боли столько, сколько некоторые люди не испытывают за всю свою жизнь; у него опух нос и веки, на его бледных щеках видны высохшие дорожки от слёз. И он словно кричит внутрь себя «как же так?», «почему это случилось?», «она не заслужила», но оттуда, изнутри, не поступает ни одного ответа.
В этой безысходности нет никакого смысла.
Тэхён обнимает Чонгука осторожно: становится к нему вплотную, обвивает его руками за шею и кладёт ладонь на его затылок, мягко перебирая его волосы пальцами. Ему боязно переборщить с открытостью своих намерений, и из-за этого у него начинает быстро колотиться сердце, но Чонгук, будто чувствуя это, отвечает взаимностью на его объятия и прижимает его к себе, окольцовывая руками его талию.
Чонгук слабый и вымотанный – это ощущается по силе, с которой он обнимает, и частоте его дыхания; кажется, он тоже не может заплакать, хотя и сам, скорее всего, понимает, что ему не помешало бы избавиться от отрицательных эмоций и отпустить часть своей боли.

Быть может, это на время успокоило бы его душу, однако Чонгук даже не пытается освободиться и сдерживает весь негатив внутри, не позволяя ему вырваться.
Если бы Тэхён только мог, он бы забрал у него эту боль без остатка. Он бы вынес её сам или закопал глубоко внутри – сделал бы что угодно ради того, чтобы Чонгуку стало легче. Когда такое происходит с человеком, о котором у тебя болит сердце, ты готов отдать всё, что у тебя есть, лишь бы этот кошмар для него закончился.
Тэхён готов отдать. Хоть сию же секунду. Вот только никому не нужно его «всё».
В воздухе улавливается запах чего-то сладкого; повернув голову в сторону, Тэхён замечает на тумбочке около кроватки Принцессы мармеладных червячков и выключенный айпад. Картинки, на которых Чонгук лежит рядом с ней, держа в руке планшет, смотрит вместе с ней мультики и кормит её мармеладками, рисуются воображением сами собой. Выдержать их нелегко.
Тэхён делает один маленький шаг вперёд, не зная, чего хочет больше – посильнее прижать его к себе или же прижаться к нему самому, путает пальцы в его волосах, позволяя ему вцепиться в ткань своего худи, и без остановки перебирает его пряди, ничего не говоря вслух.
Разговаривать пока рано.
— Спасибо, — в очередной раз шепчет Чонгук, приблизившись к его уху, и легонько касается его кожи кончиком носа.
Вновь становится так тихо, что им обоим боязно сделать новый вдох.
«Больше никогда не благодари меня за подобное».
— Прекрати повторять это, — умоляюще хрипит Тэхён, — и думать о том, что я уйду, — он аккуратно прислоняется к его виску своим и прислушивается к его дыханию и сердцебиению. — Я никуда не уйду.

Не сегодня.
(Не завтра. Возможно, не в этой жизни.)
Чонгук, переместив одну ладонь на область между его лопатками, обнимает его крепче.
Тэхён прикрывает глаза.
* ****
«Не думай, что ты один что-то потерял. Потерянного уже не вернуть.
Думай о том, что у тебя осталось».
«Мне нужно несколько дней. На похороны и прочее», — той же ночью ставит всех в известность Чонгук. Любые предложения о помощи он отклоняет.
«Я всё подготовил в прошлом году», — поясняет он лично Тэхёну, когда ординаторская пустеет и они остаются вдвоём.
«Мои дедушка с бабушкой приехали помочь», — сообщает перед самым уходом. — «Это семейное дело, и тебя оно не касается. Извини».
Тэхён не семья. Даже, наверное, не близкий друг и не хороший знакомый, поэтому эти несколько дней (если быть точнее, то четыре) он околачивается у себя дома, не навязывая Чонгуку свою поддержку и помощь, и ежедневно напоминает ему о том, что их разделяет один телефонный звонок или сообщение.
Ночью третьего дня Чонгук звонит Тэхёну, чтобы, прямая цитата,

«услышать твой голос и передумать умирать». Этой же ночью, разговаривая с ним, Тэхён осознаёт, что Чонгук – тот человек, которого он был бы рад видеть у себя дома. Каждую неделю к нему в квартиру вваливаются коллеги, старые друзья, бывшие однокурсники: всем им плохо, всем им нужно поговорить и спросить совет. И всем им плевать, способен ли Тэхён оказать поддержку и не плохо ли в данный момент ему самому.
Дом Тэхёна давно превратился в приёмную врача-психотерапевта. Никто не приезжает к нему, чтобы проведать его или посмотреть с ним новый фильм; в его жизни уже лет пять как нет таких людей. Никто из тех, кто приходил сюда за помощью, не сидел в машине под его окнами, потому что беспокоился, и не замерзал из-за того, что промок под дождём. Только Чон Чонгук. Никто из тех, кто приходил сюда, не спрашивал у Тэхёна, сочетаются ли его таблетки с алкоголем, и не говорил «тебе надо побольше уделять времени себе и своему психическому здоровью».
Только Чон Чонгук.
Спустя всего лишь минуту их разговора Тэхён ловит себя на мысли о том, что фраза «услышать твой голос и передумать умирать» работает в обе стороны. А через час, когда Чонгук подавленно бубнит «завтра в восемь вечера бабушка и дедушка уезжают» и нехотя прощается с ним, Тэхён ловит себя ещё на одной мысли: он тоже не хочет прощаться.
Ровно четыре дня Тэхён волнуется за состояние Чонгука. Не может ни нормально есть, ни нормально спать, и только и делает, что представляет их встречу, репетирует речь и перебирает варианты действий, которые стоит предпринять для того, чтобы ему помочь.
Ровно четыре дня Тэхён безумно сильно скучает по Чонгуку, пусть и слышит его каждый день и постоянно с ним переписывается.
Ровно через четыре дня, в одиннадцать часов вечера, Чонгук скидывает в сторис ссылку на музыку The Best Pessimist - The Most Cold Winter (на очень грустную и эмоциональную музыку). Тэхён,

послушав её в наушниках, делает пометку в своём маленьком блокноте, убирает его в большой карман худи и, написав Чонгуку «где ты сейчас находишься?», включает её заново.
«Я не оставлю тебя одного в таком состоянии».
Получив в ответном сообщении точный адрес, Тэхён отправляет: «Буду через пятнадцать минут».
* ****
«Такова жизнь: один вертится между шипами и не колется; другой тщательно следит, куда ставить ноги, и всё же натыкается на шипы посреди лучшей дороги и возвращается домой ободранный
до потери сознания».
У Чонгука, отворившего дверь и уставившегося на экран своего телефона, сведены брови к переносице. И Чонгук весь в чёрном.
— Ты что, по секундомеру живёшь? — звучит от него вместо «привет».
Ну почти.
— Не люблю опаздывать, — пожимает плечами Тэхён, посильнее укутываясь в худи.
На квартирной площадке прохладно, но Чонгука, стоящего на сквозняке в футболке, по всей видимости, это не тревожит.
— Ещё один пунктуальный и гиперответственный, — бубнит он под

нос и отходит в сторону, чтобы пропустить Тэхёна внутрь.
Уныние и апатия, которыми пропитана его квартира, ощущаются с самого порога. Тэхён, пока снимает с себя кроссовки, раздумывает над тем, что стоило сначала спросить у Чонгука, готов ли он сегодня к гостям, и только потом принимать решение о встрече.
— Ещё один? — он разгибается в спине и поднимает на Чонгука взгляд. — О ком речь?
Чонгук выглядит плохо. Поначалу у Тэхёна создаётся впечатление, что ему трудно дышать и двигать губами, но потом, когда Чонгук закрывает дверь на замок, выключает в прихожей свет и начинает уходить, не приглашая пройти за собой, Тэхён понимает, что дело отнюдь не в слабости.
— Обо мне, — голос у Чонгука такой, словно он спал и его разбудили.
Узкий коридор оклеен пёстрыми детскими обоями; на стенах висят развивающие игры и забавные светильники в виде игрушечных фруктов. Тэхён, шагая вперёд, пристально рассматривает пространство перед собой, не прекращает терзать себя мыслями о том, что Чонгуку трудно здесь находиться, и, оказавшись в маленькой, но уютной гостиной, присаживается на мягкий двухместный диван, принимая из его рук стакан с белым вином.
— Бокалов нет, — сухо оповещает Чонгук, падая на сиденье рядом с ним и делая глоток из своего стакана. — До недавнего времени я был непьющим.
— Ничего, — Тэхён повторяет за ним, пробуя напиток. Из чего пить – это меньшее, что его в данный момент волнует.
Интерьер гостиной сдержанный, минималистичный; всё сделано в белом и сером цветах, поэтому помещение кажется светлым, несмотря на то, что в комнате горит один лишь настольный светильник. Из мебели – небольшой диван, пара декоративных полок с

искусственными цветами и тумба, на которую поставлен телевизор. Рядом с окном стоит наряженная ёлка.
Тэхён и забыл, что через пару дней Новый год.
— Знаешь, чем отличается человек, который делает вид, что хочет помочь, от человека, который действительно хочет помочь? — вдруг задаёт вопрос Чонгук, опустив голову вниз и уткнувшись взглядом в свой стакан. — Первый присылает в сообщении «тебе чем-то помочь?» и «если что-то потребуется, то обращайся», а второй пишет «где ты?» и «я скоро приеду».
Верно. Но порой люди, живущие в другом городе или стране, умудряются больше быть «рядом», чем те, кто находятся на расстоянии вытянутой руки.
Тэхён подгибает под себя ногу, поворачивается к нему корпусом и смотрит на его профиль, облокотившись о диванную подушку.
— Расскажи, что ты сейчас чувствуешь.
Чонгуку нужен этот разговор. Им обоим он нужен.
— Ничего, — сходу отзывается Чонгук. — Я не в горе и не в отчаянии. Не страдаю и не бьюсь в истерике. Не хочу лишать себя жизни. Мне не больно. Не страшно. Не грустно. Мне... — он делает паузу, не в состоянии подобрать слова, чтобы описать свои чувства, — мне никак, — заканчивает ровным тоном. Это то, что Тэхён боялся услышать от него больше всего. Ожидал, конечно же, но боялся. Чонгук, не дождавшись его реакции, бросает на него короткий взгляд и вновь отпивает из стакана. — Что?
Тэхён смотрит на него с сожалением.
— Равнодушие хуже боли.
Говорят, не чувствовать проще. Не ощущать моральные пытки, не

страдать, не убиваться, не горевать: быть равнодушным ко всем и всему. Так говорят только те, кто никогда не испытывал обратное – поглощающую пустоту, которую ничем не получается заполнить. От которой невозможно избавиться никакими способами и средствами. Именно она толкает нас на то, чтобы мы причиняли себе физическую боль, чтобы мы пытались страдать, убиваться, горевать, чтобы мы кричали, срывая свой голос и не понимая, что нам со всем этим делать, и мечтали ощутить хоть что-то. Почувствовать себя живым человеком.
С чего это проще?
— Я не равнодушен, Тэхён, — Чонгук разворачивается к нему, убирает его локоть с подушек и берёт его руку в свою. — Видишь? — он ласково оглаживает большим пальцем его костяшки. — Я чувствую, — Тэхён тоже чувствует, когда они дотрагиваются друг до друга. И ему очень хочется, чтобы Чонгук посмотрел на него и увидел это в его глазах, но тот почему-то упорно избегает зрительного контакта с момента их встречи. — Я много что чувствую, но среди этих чувств нет печали и скорби. Всё случилось так, как должно было случиться, — интонация у него спокойная, дыхание размеренное; его взгляд по- прежнему прикован к руке Тэхёна. — Ей больше не больно. Мне больше не страшно. Наверное, это... правильно?
«Не плачь, пожалуйста». «Не буду. Я обещаю».
Последние две недели малышка много спала и отказывалась кушать; Тэхён нередко открывал ей фломастеры, а иногда помогал рисовать, потому что она не могла держать их в руке. Ей и впрямь было больно. Обезболивающие уже не помогали. Точнее, помогали, но в дозировке, которую было опасно давать. Чонгук, видя всё это, изводил себя до бессилия и срывов. Его и так нестабильное моральное состояние висело на волоске.
Так что да, Тэхён согласен. Это правильно.
Чего не скажешь о его желании обнять Чонгука и долго-долго не

отпускать. Желательно, никогда. Это можно было бы списать на проявление сочувствия и стремление поддержать, но Тэхён человек неглупый, и догадывается, что причина, по которой его так тянет к Чонгуку, таится не в двух этих пунктах.
— Ты...
— Давай не будем об этом? — перебивает его Чонгук и махом допивает вино. — Вырубай мозгоправа. Мне не нужен сеанс психотерапии, — он явно не желает обсуждать случившееся. — Я в порядке.
Тэхён, отказавшись от идеи возразить ему, тоже осушает свой стакан. Не потому, что терпеть не может, когда его называют мозгоправом и когда ему так открыто лгут.
— Самая лживая фраза на свете, — бормочет он, надеясь, что Чонгук его не услышит.
Но Чонгук всё прекрасно слышит. Он расцепляет их руки, забирая себе его стакан, молча направляется к окну, на котором стоит полупустая бутылка, и начинает разливать вино неспешно, будто не хочет возвращаться на место.
Тэхён не знает, что думать о его поведении. И он ненавидит гадать, поэтому решает спросить у него об этом прямо.
— Почему ты не смотришь на меня?
Чонгук замирает и не двигается примерно четыре секунды.
— Ты сильно похудел, — он всё же отходит от оцепенения и, понурив голову, идёт обратно к дивану. — Я думаю, что это из-за меня, и мне стыдно.
— С чего ты взял, что это из-за тебя? — Тэхён принимает стакан из его рук и ждёт, пока тот присядет рядом.

— С того, что в отличие от меня ты умеешь принимать помощь, — Чонгук вновь прикасается к его ладони, словно для него это обычное дело. Словно они уже в миллионный раз вот так сидят вдвоём в его гостиной, разговаривают по душам и пьют это невкусное вино. — Если бы у тебя были какие-то проблемы, то ты точно обратился бы...
— Я? — не даёт договорить ему Тэхён и несдержанно усмехается. — Обратился бы?
У Чонгука, застывшего с приоткрытым ртом, один большой вопрос во взгляде.
— Но ты же... — негодует он, — ты учишь этому всех, кто... — И что?
В голову навязчиво лезет аналогия с футбольным тренером, который учит играть, но сам не играет, однако Тэхён оставляет её при себе.
«Никому и никогда не узнать, насколько тебе больно и страшно, но это не значит, что на свете нет человека, который способен тебя понять».
Чонгук приходит в себя нескоро. Первую минуту он смотрит Тэхёну в глаза и дожидается, пока тот объяснит ему своё «и что?», затем до него доходит, что раз дело не в нём, то, значит, у Тэхёна что-то случилось. Ну а после он отбирает у него стакан, ставит его на пол вместе со своим и придвигается к нему вплотную.
— Я тебя слушаю, — произносит строго.
Тэхён опять чувствует то, что абсолютно неуместно чувствовать в данный миг.
Это странно. Странно видеть Чонгука так близко и ощущать, как крепко он сжимает ладони и не позволяет отвернуться. Странно

понимать, что Чонгук переживает настолько сильно, что не может этого скрыть, странно самому до дрожи волноваться за его состояние.
Странно бояться того, что Чонгук будет переживать ещё больше, если с ним поделиться тем, о чём не знает ни одна живая душа. И желать довериться именно ему, а не кому-то другому.
— Тэхён, или ты мне всё рассказываешь, — ставит ультиматум Чонгук, упираясь своими коленями в его бедро, — или я закрываю тебя здесь и не выпускаю до тех пор, пока ты не выговоришься.
Если это угроза, то она хреновая, потому что Тэхён совсем не против остаться с ним.
— Я не собираюсь ныть и грузить тебя своими проблемами, — говорит Тэхён, как нечто само собой разумеющееся.
— А я не собираюсь смотреть на то, как ты исчезаешь, — кивает на его тело Чонгук.
Намёк на излишнюю худобу более чем прозрачен.
— Ты думаешь, я не в состоянии вправить себе мозги? — в голосе Тэхёна слышится лёгкая обида.
Чонгук делает такое выражение лица, будто он только что сказал несусветную глупость.
— Ты себя в зеркало видел?
Какой банальный ход.
Тэхён притворяется непоколебимым. — Я разберусь с этим.
Пытается притворяться.

— Ты уже не разбираешься, — давит на него Чонгук. Не злобно. Встревоженно.
Когда требуется, он бывает настойчивым. — Это моя проблема.
— Я, — тот сжимает его ладони сильно, даже немного больно, — тебя, — и наклоняется чуть вперёд, — слушаю.
Чонгук, если захочет, и мёртвого доконает.
Это плохая затея. Максимально плохая. Их сегодняшняя беседа не должна была прийти к этому. Тэхён приехал сюда не для того, чтобы его выслушали. Он хотел выслушать сам. Причём здесь его трудности?
— Расскажи, что ты сейчас чувствуешь, — добивает его Чонгук. Ему нужен этот разговор. Им обоим он нужен.
Тэхён хмурится, взглянув на него с немым вопросом «может, в другой раз?», чего-то ждёт, хотя наверняка догадывается, что Чонгук от него не отстанет, и, услышав в ответ категоричное «нет», которое тот не озвучил, но которое показал всем своим видом, признаёт свой проигрыш.
Откуда это чувство дежавю?..
«Говорят, душевные раны рубцуются – бездумная аналогия с телесными повреждениями, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, частично затянуться, но это всегда открытая рана, пусть и не больше булавочного укола. След испытанного страдания, скорее, можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нём вспоминаешь, быть

может, только раз в году, но когда вдруг вспомнишь, помочь всё равно нельзя».
Тэхён настраивается на разговор около десяти минут: вырывает свои ладони из Чонгуковых, допивает свой стакан, допивает стакан Чонгука, просит принести ещё, но больше не пьёт. От этого вина его клонит в сон.
Почти сразу он спускается на пол, садится на него ровно, опираясь спиной о сиденье дивана, и смотрит вниз, пока Чонгук, сидящий на ковре рядом, наблюдает за ним сбоку. Его молчание давит на мозг.
В неумении доверять людям есть что-то патологическое. Наверное. Тэхён всегда был склонен верить в то, что если он не может разобраться со своими демонами сам, то у других это тем более не должно получиться. Вряд ли психотерапевту кто-то способен оказать психологическую помощь лучше, чем он сам. Разве что, другой психотерапевт. А что тогда делать остальным? Побыть с ним рядом? Подержать его за руку? Сказать ему, что всё будет хорошо?
Что это исправит?
Даже сейчас, намереваясь раскрыть Чонгуку нечто личное, Тэхён сомневается в том, что в этом будет какой-то толк.
— Тебе знакомо чувство, — хрипит он, отрешённо вглядываясь в дверцу тумбы, — когда ты не можешь открыться людям, потому что точно знаешь, что одни расстроятся из-за того, что тебе хреново, другие решат, что ты ноешь и давишь на жалость, а третьи, люди, которым хорошо, когда тебе плохо, позлорадствуют твоему горю? — Чонгук, рассматривая его профиль, остаётся неподвижным и ничего не отвечает. Нет, ему это чувство незнакомо. — Недавно у меня умер друг, — спустя какое-то время продолжает Тэхён, — а я никому об этом не сказал. Ни Намджуну, ни близкому мне человеку, с которым я на связи 24/7, ни своей маме. Никому, — повторяет он и подмечает боковым зрением, как Чонгук от него отворачивается. — Я был на

ночной смене, когда он мне позвонил. Ему нужно было позвонить в скорую, но он почему-то позвонил мне. Я так и не узнал у него, что он хотел сказать. Не успел, если быть точнее. Всё как-то быстро произошло, — Тэхён кусает губу с внутренней стороны, прокручивая в памяти последние слова своего друга. Они не попрощались. — Наша бригада выдвинулась к нему сразу, как только я влетел к дежурному, сообщил адрес и добавил, что помощь нужна дорогому мне человеку. Его привезли в отделение без сознания. Около одиннадцати вечера реаниматолог вышел ко мне, молча похлопал меня по плечу и ушёл. Безо всяких «я сделал всё, что было в моих силах» и «мне очень жаль». В сериалах и фильмах в такие моменты начинает играть печальная музыка, люди, которым сообщили о смерти близкого, принимаются рыдать навзрыд, осознав, что происходящее с ними – не сон. А я стоял совершенно один посреди огромного коридора в этой пугающей тишине с этими пугающими мыслями, и мне было настолько больно, что я даже заплакать не смог, — он часто моргает, пытаясь не расклеиться и сейчас. — До сих пор не понимаю, как это могло случиться. Как человек, который всегда заставлял меня смеяться, который учил меня улыбаться, когда я собирался заказывать себе гроб, и который постоянно твердил «мы с тобой всех переживём», не справился со своими проблемами, — Тэхён сжимает челюсти: он не готов свыкнуться с правдой. — В голове не укладывается, что его больше нет. Что я больше не услышу его голос, что он не запишет войсмейл с глупой шуткой и не сделает сторис с дурацкой маской. Что всё, во что он превратился после своей смерти – это воспоминание. Всего лишь воспоминание, которое со временем перестанет быть ярким, а через десятки лет, возможно, бесследно сотрётся из моей памяти. Как мне представить свою жизнь без него? Я не могу принять её такой. Я просто... — он вдруг опускает веки, устало выдыхая, и замолкает на несколько секунд, — я думал, что у нас ещё есть время, — на мгновение на его губах появляется горестная улыбка. Было глупо заблуждаться на этот счёт. Какой смысл ценить человека, если он теперь мёртв? Это нужно было делать при его жизни. Шмыгнув носом и подняв на Чонгука взгляд, Тэхён замечает, что у того слегка покраснели глаза. Наверное, из всех знакомых Тэхёну людей Чонгук является тем единственным, для кого эта фраза – не пустой звук. Который чувствует то же самое, хоть и уверяет себя в том, что

смирился с положением дел. — Проходит неделя, я включаю уведомления на телефоне и вижу, что меня никто не потерял. Да, иногда я пропадаю из соцсетей на пару дней, это давно никого не удивляет, но в этот раз я выпал из жизни на целую неделю. На семь суток, Чонгук. А когда написал своим друзьям «извини, что не отвечал так долго», получил от них в ответ примерно одинаковые сообщения. «Да пустяки». «Забей». «Опять, наверное, зависал на работе». Они все подумали, что у меня просто было много работы, — от Тэхёна доносится горькая усмешка, и он снова затихает на некоторое количество времени. — Никто из них не спросил, всё ли у меня нормально, ничего ли не случилось. Никто и не должен был, я это понимаю: они ведь не умеют читать мои мысли. Но в тот день я был готов увидеть в их сообщениях что угодно, только не «забей». В тот день этого крохотного безразличия с их стороны хватило для того, чтобы окончательно осознать, что я нужен своим друзьям лишь тогда, когда у них случаются беды и несчастья. Когда им необходима помощь, которую они не могут получить в другом месте. И знаешь что? В этом нет ничьей вины, кроме моей, — Чонгук, подсев к нему поближе, переводит взгляд на его глаза, в бегущей строке которых читается «я сам во всём виноват». — И вот я сижу в своей квартире на своём диване в темноте и звенящей тишине, думаю о людях, которых я любил и которых потерял, думаю о тебе, о Принцессе, опять о тебе, о своей работе, которая убила во мне все надежды на лучшее, о своих пациентах, которые не справляются, о своих болезнях, с которыми у меня уже нет сил бороться, и понимаю, что... — он смотрит на Чонгука через скапливающиеся в глазах слёзы, — всё вокруг рушится, а я не могу это остановить, — заканчивает шёпотом, с отчаянием мотая головой. Чонгук, не разрывая с ним зрительный контакт, продолжает вникать в каждое его слово. — Что мой друг тоже не мог, и теперь его нет, а я...
— Нет, не говори это, — еле слышно перебивает Чонгук, тут же утягивая его в свои объятья. — Иди сюда.
...остался в этом мире со страхом прийти к тому же решению всех проблем.

«Быть роботом получается только у тебя».
Тэхён не ошибся: в этом монологе не было смысла. Ничего не изменилось. Боль не ушла, мысли по-прежнему пугают. Ощущение пустоты никуда не делось. Зачем было всё вспоминать? Чем это помогло? Ничем. Абсолютно.
Тэхён не тот человек, для которого выговориться кому-то – это способ успокоить нервы. Для него это лишний повод разворошить то, что он потихоньку начал раскладывать по полочкам. Метод «поделись – полегчает» на нём не работает. Никогда не работал.
Он утыкается носом в шею Чонгука, делает глубокий вдох и прогоняет воспоминания о самом жутком дне, заставляя себя думать о том человеке, который жив и находится рядом, а не о том, которого уже не вернуть. Ему ужасно неудобно, у него затекает шея и он не знает, куда деть свои руки (Чонгук обнял его быстрее, чем он успел к нему повернуться), но он не придаёт этому значения, потому что Чонгук не прекращает прижимать его к себе и зарываться пальцами в его волосы, гладя его по голове.
В этом монологе правда не было смысла. В действиях и поддержке Чонгука смысл есть, и огромный.
Медленно, но верно внутри Тэхёна притупляются и отчаяние, и опустошение, и тоска; по-настоящему важным становится только то, что Чонгук остаётся в своём положении, не оставляя его наедине со своими переживаниями, и помогает успокоиться. Это явление временное, Тэхён всё понимает, но пока Чонгук держит его так крепко и не отпускает ни на секунду, у него не выходит думать ни о чём другом, кроме как о том, что это не должно заканчиваться.
В его мыслях только то, что сейчас ему легче.
— Когда это произошло? — мямлит над его ухом Чонгук.
Тэхёну не хочется говорить. Ему хочется, чтобы они ещё чуть-чуть

помолчали.
— Две недели назад, — оставить его вопрос без ответа выше Тэхёновых сил.
Чонгук отстраняется от него, не убирая руку из его волос, и заглядывает в его глаза.
— Я был на работе в ту смену.
— Да, — утомлённо моргает Тэхён: веки из-за сонливости становятся тяжёлыми, — был.
И Намджун был. И Сокджин. И Хосок.
— Ты приходил ко мне, — растерянно вспоминает Чонгук; он выглядит очень виноватым, — а я тебя прогнал.
У Тэхёна всё ещё ноет шея, он всё ещё без понятия, куда деть свои руки, поэтому от неловкости стягивает в кулаках ткань его футболки, приоткрывая рот, но не зная, что ему сказать. И он по-прежнему не хочет, чтобы Чонгук отпускал его или отталкивал. Это кажется недопустимым.
— Прости, — шёпотом добавляет Чонгук, притягивая его обратно к себе.
Тэхён в его руках согревается. Не то чтобы он раньше замерзал, но сейчас ему определённо тепло.
— Я приходил для того, чтобы узнать, как ты, а не для того, чтобы добавить тебе негативных мыслей, так что... — не договаривает он до конца. Вряд ли Чонгуку, которому две недели назад было не до чужих проблем, неясно то, что Тэхён имеет в виду. — Не бери в голову.
— Я не могу, — на грани слышимости выдыхает Чонгук.

Тэхён бы тоже не смог. Было бесполезно просить его о таком.
Возможно, это алкоголь ударил ему в голову, возможно, это Чонгук на него так действует, но Тэхён чувствует себя таким спокойным и пьяным рядом с ним, что всерьёз мечтает уснуть в его объятиях и проспать в них всю ночь. Ему уютно в его квартире, в этой маленькой гостиной на этом мягком ковре; ему нравится, что Чонгук прикасается к нему, хотя в жизни он настолько брезглив, что обычное приветственное рукопожатие всякий раз вызывает у него стресс.
Ему нравится контактировать с Чонгуком. Более того, ему хочется быть к нему ещё ближе и оставаться с ним ещё дольше.
— Мне неудобно, — сдаётся Тэхён, ворочаясь и задевая губами кожу на его шее.
— Мне тоже, — Чонгук сжимает его в своих руках сильнее. — Терпи. У Тэхёна не получается сдержать улыбку.
Они могли бы пересесть на диван или просто поменять положение, но Чонгук, кажется, не хочет расставаться с моментом и готов терпеть любые неудобства, лишь бы этот самый момент растянулся.
Наверное, им стоит поговорить об этом. Обсудить их не совсем дружеское влечение друг к другу (Тэхён бы сказал, совсем не дружеское), прийти к выводу о том, что никто из них его не придумал, что оно в действительности сидит у них внутри. Что оно взаимное.
Возможно, им рано признаваться в чувствах, которые пока на стадии зарождения. А возможно, им нужно относиться ко всему проще и не позволять себе терять время из-за страха потерять того, к кому ты уже привязался.
— Что у тебя в кармане? — слышится от Чонгука очень близко. — Блокнот, — отвечает Тэхён, с усилием приподнимая веки.

Нестерпимо хочется спать. Не нужно было пить это вино.
— Зачем ты взял с собой блокнот? — пытается поддержать диалог Чонгук.
— Я торопился к тебе и забыл его выложить.
Чонгук немного отдаляется от него и рассматривает его лицо вблизи. — Ты хочешь спать?
Как он узнал?
— Как ты узнал? — спешит за своей мыслью Тэхён.
— Ты начал говорить по-другому. И я чувствую твою слабость, — Чонгук выпускает его из объятий и усаживает обратно, позволяя опереться на сиденье дивана спиной. — Принести тебе чай?
Давно он стал таким наблюдательным?
— Да, если можно, — робко соглашается Тэхён.
Он при всём желании не смог бы отказаться от его заботы.
— Хорошо, — тот поднимается на ноги и, поправив свою футболку, направляется на выход. — Не пей больше вино, — Тэхён и не собирался. Ещё один глоток, и его точно вырубит. — И да, Тэхён, — Чонгук останавливается в дверном проёме, обеспокоенно смотрит на него и тянет время, — не отворачивайся, когда тебе плохо.
«Я сейчас с тобой.
И я готов слушать тебя хоть всю ночь, хоть весь завтрашний день. Пожалуйста, прими мою помощь».
Тэхён улыбается уголком губ.

— Не переживай за меня, — с благодарностью во взгляде отвечает он, пару раз кивая для достоверности. — Я в порядке.
Притворяться у Тэхёна всегда получалось лучше всего.
Чонгук немного медлит перед тем, как уйти.
Немного медлит на кухне, когда заваривает чай.
И немного медлит, когда несёт большую кружку в гостиную.
Он хочет попросить Тэхёна остаться.
Но когда Чонгук возвращается в комнату и перемещает своё внимание с чашки чая на сидящего на полу Тэхёна, он с облегчённым сердцем выдыхает и даже радуется тому, что так долго возился на кухне, потому что Тэхён спит, наклонив голову вбок и обняв свои колени руками, и, вероятно, не планирует уходить домой.
Главное, не разбудить его, даёт себе установку Чонгук.
Он ставит чай на подоконник, пройдя мимо него, быстро приносит из спальни мягкую подушку и тёплый плед и присаживается перед Тэхёном на корточки. Тот дышит почти беззвучно; если бы от каждого вдоха у него не приподнималась грудь, Чонгук бы вряд ли смог различить его дыхание.
Он поправляет Тэхёновы волосы, невесомо обводя пальцами овал его лица (с какой целью – он не знает, ему просто хочется), бережно берёт его на руки, задержав воздух в лёгких, и переносит его с пола на диван, замирая от внезапно раздавшегося звука: из кармана Тэхёна выпадает блокнот.
Тэхён не просыпается. Ни от прикосновений и движений Чонгука, ни от достаточно чёткого звука. У Чонгука же из-за последнего едва не останавливается сердце. Он укрывает Тэхёна пледом, снова поправляя его волосы (с какой целью – он, как и прежде, не знает, ему просто хочется), около двух минут разглядывает его расслабленное лицо,

наклонив голову в бок, а потом зачем-то лезет в его блокнот.
«Не_стихотворение No112», — красуется на последнем исписанном Тэхёном листе; другие страницы Чонгук не видит, потому что они убраны под обложку.
«У моей боли был предел: меня пронзало ею, как рапирой. У моей грусти – грань: она была тонка, как нить.
Я эту боль терпел. В итоге стал её кумиром.
А грусть закапывал. Но не сумел похоронить.
Я так устал. Вся эта жизнь мне кажется театром злой сатиры. Мне страшно это чувствовать. И сложно объяснить. Невыносимо не само желание уйти из мира.
Невыносимо то, что мне приходится с ним жить».
Перечитав последнюю строчку второй раз, Чонгук задумчиво переводит взгляд на Тэхёна, крепко спящего на его диване, закрывает его блокнот, медленно опуская руки вниз, и смотрит на него сверху, не моргая и боясь лишний раз вдохнуть.
«Не переживай за меня. Я в порядке».
Сколько всего мы, люди, прячем за своим «я в порядке»?
Тэхён однозначно был прав.
Это самая лживая фраза на свете.