Last breath.

Время нещадно летит вперед, не давая и секунды опомниться.

Еще совсем недавно Юнги переступил порог отцовского особняка, меняя жизнь в корне, а сейчас он в последний раз стоит на пороге своей школы, входя во взрослую жизнь. За руку его крепко держит, улыбаясь, Чонгук.

***

Юнги восемнадцать. Он уже большой мальчик, но брат все так же зовет его «малышом».

Этому малышу завидует каждая сучка.

У этого малыша знаменитая фамилия.

Этот малыш в деньгах и подарках купается.

У этого малыша самый крутой папочка, которого он так нежно зовет «хен».

Юнги счастлив. Его жизнь идеальна. И даже не столько ему нравится роскошь, сколько теплое тело, обнимающее сзади. Он Чонгука теперь понимает. Чувствует, что одержим старшим и не представляет, как тот вообще столько держался. Он бы, наверное, не смог. Старший его сильно разбаловал.

— Поздравляю тебя, солнце. Теперь ты уже взрослый, — стукнувшись хрусталем о бокал Юнги, который сидит у него на коленях, поздравляет его Чон.

— Ага. Теперь официально могу пить и спать с кем хочу и когда хочу, — широко улыбается младший, потягивая игристое из бокала, дразнит брата.

Чонгук не улыбается.

— Да ладно, я же пошутил, Чонгук, — не веря, что брат купился на шутку, обнимает его за шею и целует.

— За такие шутки нужно наказывать, знаешь? — Чон крепкой хваткой впивается в бедро Юнги и синяки оставляет.

— Чуть позже, хорошо, — щеки младшего немного краснеют.

Он все еще не может привыкнуть к таким грязным фразочкам, а Чонгук откровенно наслаждается его реакцией на эти самые слова.

— Хочу сегодня нагуляться до беспамятства, имею право.

— Если ты совершеннолетний, это не значит, что можно гулять. Я все так же старше тебя, и мои запреты все так же нерушимы, не забывай, малыш.

— Да знаю я. Но дай хоть сегодня повеселиться! Ты ведь тут!

***

Домой парни вернулись к утру. Взъерошенному Чонгуку пришлось нести сопящего Юнги на руках, ибо тот все-таки сделал то, что хотел — нагулялся до отключки.

— Какой же ты еще ребенок, — сидя на краю кровати, рассматривает Чон красивое лицо. — Ничего еще не понимаешь. Наверное, это и к лучшему. Может, я смогу все сохранить и уберечь тебя. Ты только люби меня.

Юнги не слышит, Чонгук этого и не хочет. Он еще раз внимательно обводит взглядом тонкие черты, проводит ладонью по нежной румяной щеке и ложится поудобнее, притягивая хрупкое тельце к себе, чтобы встать с его запахом на коже.

***

Юнги просыпается рано. Трет припухшие глаза, пытаясь проглотить ком в горле. Во рту помойка, в голове шум, по телу боль, а в мыслях пустота. Прекрасно!

Он аккуратно выбирается из постели и бредет на кухню в поисках воды. Найдя живительную влагу, в секунду осушает бутылку, немного взбодрившись. Мда. Так плох еще, наверное, не было. Хотя... Как же тот раз, когда Чонгук напоил его, чтобы уговорить на ролевые игры с BDSM. Тогда болела не только голова, но и задница, на которой красовались писаки.

— Ну что, пьянь, проспался? — в проеме дверей появляется растрепанная макушка, а затем уже и все тело.

— Ага. Только не помню, чем все вчера закончилось, — поглощая бутылку воды, откликается Юнги.

— О, было весело. Думаю, я буду часто вспоминать эту прекрасную ночь.

— Что, — младшему страшно. Что он такого мог вытворять, что лицо брата так ярко озаряет недобрая ухмылка. Они точно не трахались, он бы чувствовал.

— Расскажи!

— Уверен, что хочешь знать? От стыда потом в комнате не запрешься?

— Нет, — запрется, точно запрется, если с эмоциями справиться не сможет.

— Ты устроил стриптиз. Забрался на стол и начал танцевать для меня, медленно снимая вещички.

У Юнги волосы на затылке шевелятся.

— Так красиво изгибался, кусал губы, зазывая, что мне было жалко тебя останавливать. Но пришлось, когда остались одни трусы, от которых ты тоже так легко готов был избавиться. Даже к кромке потянулся и...

— Хватит! Молчи! Хватит, — у Юнги немая истерика. Глаза не знают за что бы зацепиться, кулаки сжимаются-разжимаются, сердце танго вытанцовывает, видно, от отчаяния.

— Ты же сам попросил рассказать, — все так же улыбается Чонгук, наблюдает за метаниями младшего. — Не волнуйся, это шоу видел только я, и мне очень понравилось.

— Я же сказал, хватит! — срывается и бежит в свою комнату, но попадает в чужие цепкие руки.

— Ты же пообещал не запираться, — опаляет ухо горячее дыхание.

— А ты специально меня смущаешь! Знал бы, не соглашался, — перестав брыкаться, бормочет парень, понимая, что выхода нет.

Чонгук все так же улыбается, резким движение закидывает легкое тело на плечо, шлепает по мягкой ягодице и несет в спальню.

Обещанное наказание должно быть выполнено.

***

Чонгуку двадцать два. Он достойный наследник. Отец никогда ему этого не скажет, но в глубине души гордится. Одно его тревожит — сын сильно братом одержим. Слишком. Даже родителей к нему не подпускает, если сам при этом не присутствует. Боится, что те что-то не то скажут, повлияют не мировосприятие брата. Тэмин волнуется. И за Чонгука, слабое место которого так легкодоступно, и за Юнги, который пострадать может как от конкурентов по бизнесу, так и от самого Чонгука. Стоит ему глупость сделать, и Чон может вспылить, переборщить, а Юнги потом никто не вернет.

Поэтому Тэмин не передает сыну всю империю. Он просто боится за детей. Наркоимперия их жизнь однозначно лучше не сделает. Чонгук этого откровенно не понимает, прямо высказывает возмущения и порывается перетянуть людей семьи на свою сторону. Тэмину война с сыном тоже не нужна, а Чонгук ее развязать может, сомнений нет.

И что с этим всем делать?

Он старается балансировать на острее ножа, но это делать все сложнее и сложнее. Долго все это не продлится.

***

— Давай домой съездим, — как-то за ужином начинает Юнги.

— Мы дома, — не отрываясь от еды, отрезает на раз Чонгук.

— Ты понимаешь о чем я, — Юнги хмурится.

Его бесят эти вечные ссоры, только стоит заговорить об особняке и родителях. Он не понимает, почему Чонгук так к ним холоден. Что они сделали? Со стороны кажется, будто Юнги любит их больше, хоть они ему и не такие уж родные-близкие, в отличие от Чона, которым он родной сын.

— Давай поговорим об этом потом, — сложив посуду в раковину, покидает кухню старший и закрывается в своем кабинете.

И так постоянно. Чонгук в последнее время весь в работе, только ночью уделяет Юнги должное внимание, а стоит о чем-нибудь, что ему не нравится заговорить, уходит. Младший даже спрашивал, что у него сейчас такое важное на работе, хоть никогда этим не интересовался. Лучше бы не спрашивал. Чонгук тогда прорычал, что это не его дело и что у взрослых свои дела, куда ему носик совать не стоит, а потом всю ночь втрахивал с остервенением в постель, так наказывал.

Юнги старается его понять. Все-таки он не простой офисный планктон, а президент крупнейшего ресторанного бизнеса страны. У него работы по самые уши, а тут младший со своими нюнями.

Видимо, поэтому Юнги решил посвоевольничать, потому что по-другому объяснить его поступки очень сложно. В этот же вечер он звонит Мине и говорит, что заедет завтра на ужин. Женщина весело щебечет, что наконец они нормально пообщаются, и обещает самые любимые блюда младшего.

Следующим утром Чонгук рано уезжает в офис, а Юнги долго нежится в постели под лучами утреннего солнца.

Он любит этот момент, когда укутываешься в теплое, скользящее по коже одеяло по самый нос, а тело пробивает волна удовольствия.

Вкусно позавтракав-обедав, Юнги надевает любимые вещи в виде рваных джинсов, конверсов и большой толстовки, из которой почти не видно рук, спускается на парковку, и водитель везет его в торговый центр. Там парень долго гуляет, выбирая подарки Мине и отцу. Он не может явиться вот так, с пустыми руками, поэтому стараясь не обращать внимание на усталость, которую приносит ему обычно шоппинг, продолжает внимательно разглядывать витрины в поисках чего-нибудь интересного. И находит. В одном из дорогих сувенирных магазинов, где полки и витрина заполнены диковинными вещицами, он находит довольно старую и оттого еще более прекрасную музыкальную шкатулку. Крышка ее украшена прозрачными и цвета шампанского камнями, жемчугом, а в центре расположена прямоугольная рамка из серебра с выгравированными «skeleton flower» на ней идеально ровными прописными. Сама шкатулка сделана из красного дерева с ломанными узорами и мелкой россыпью камней, таких же, как и на крышке. Юнги, не удержавшись, открывает коробочку, и пространство вокруг заливает мягкая спокойная мелодия. Та самая, которую так любила напевать ему Мина, та самая, которая так нравилась когда-то Юнги. Он без лишних раздумий покупает шкатулку и остается доволен подарком. Отцу покупает красивый черный галстук с белыми и синими тонкими полосами из серебряной нити. Отцу нравятся такие, а Юнги нравятся, как они на нем смотрятся.

Быстро заехав домой, парень принимает душ, чтобы расслабиться, переодевается и просит водителя отвезти его в особняк. Тот пытается возразить, но Юнги не слушает, усаживаясь на заднее сидение мерседеса и не оставляя бедному мужчине выбора.

По дороге заходит в социальные сети, получая уже такое привычное «буду поздно» от Чонгука. Тяжело вздыхает, отбросив телефон на сиденье, и прислоняется лбом к холодному стеклу окна, прикрывает устало глаза.

На улице конец марта, сыро, пасмурно. Холодный ветер треплет ветви еще только начинающих расцветать деревьев, а изморось мерзко бьет порывами в лица прохожих, портит макияж и прически, мочит одежду.

А в голове пусто. Ни одной мысли. Юнги, когда один, вообще ни о чем думать не может, да и не хочет. Вся его жизнь вертится вокруг Чонгука, и ни назад, ни вперед. А когда его рядом нет, жизни будто тоже не существует.

Юнги восемнадцать, а он, как собачка, только одному предан. Ничего не видит, не слышит, только ему в рот смотрит, на колени по первому приказу падает и этой властью Чонгука над собой... наслаждается что ли.

Но когда его рядом нет, Юнги без него плохо, он скучает, к нему в руки упасть хочет. И от этих мыслей себя презирает.

Чонгук вызывает привыкание.

Был он рядом каждое мгновение, и Юнги мира вокруг не видел, даже не задумывался, что ему что-то еще нужно, что он по-другому хотеть может.

А теперь Чонгуку он, будто, и не нужен уже. И к Юнги постепенно приходит осознание, что не так все, как он видел в своих розовых очках, что его просто в золотую клетку закрыли, а он и рад.

Но все рано к нему хочется. Только свобода, она дама жестокая, ставит перед выбором: она или Чонгук.

И Юнги не хочет выбирать.

Поэтому просто плывет по течению, не делает выбора, не думать о нем старается. Будь что будет.

Солнце медленно опускается, желая спрятаться за горизонт, когда Юнги наконец покидает салон авто, разминает затекшие мышцы и идет к парадному входу. Дверь открывает уже такой знакомый дворецкий, кланяется, улыбаясь и приветствуя младшего господина.

Юнги рад быть здесь. Столько до боли родных воспоминаний, отчего внутри что-то надрывно трепещется, будто птица под грудной клеткой трепыхается. Он обводит взглядом комнату, где ничего и не изменилось. Тот же ковер и паркет, те же обои и шкафы, фарфоровая аза и статуэтка из чистого золота, подарок отцу. Незаметно и неслышно накатывает грустная ностальгия о их с Чонгуком детстве в этих стенах, ярких детских воспоминаниях. Тут же встречать его с улыбкой спускается хозяйка дома, крепко обнимает парня, целует в обе щеки, все восхищается, как же он подрос, и тащит за руку к столу.

Как она и обещала, любимые блюда Юнги расположились на видных местах, комнату украшают вазы с живыми весенними цветами, большая люстра освещает все вокруг мягким светом.

— А Чонгук не приехал? — поинтересовалась Мина, привыкшая, что дети приезжают вместе.

— Нет. Он очень занят.

— Странно, — в комнате появляется отец. — Я не о каких трудностях на работе не слышал.

Он обнимает сына и располагается во главе стола.

Юнги мрачнеет, а заметившая это Мина наигранно смеется.

— Ну, ты ведь не знаешь всех подробностей. Он ведь президент, конечно у него много дел, — успокаивающе поглаживает стоящего рядом сына по спине и тоже садится.

— Чонгука здесь даже нет, а все разговоры о нем. Я начинаю ревновать. Давайте не будем такими, а хорошо проведем время, — Юнги глотает грусть и обиду на Чонгука, широко улыбается. — Я вот вам подарки привез.

Он протягивает Мине красивый подарочный пакет, целует в щеку, и обойдя стол, так же отдает симпатичную коробочку отцу, усаживаясь по правую руку от него напротив мачехи.

За ужином они оживленно разговаривают, Юнги рассказывает о своем выпускном, дне рождения (только то, что не выходит за рамки дозволительного), говорит, что Чонгук сейчас постоянно на работе, поэтому ему дома скучно и он выбрался к ним в гости.

Родители внимательно его слушают, в очередной раз удивляясь, насколько же их дети дружны, расспрашивают о планах на будущее. Юнги отвечает, что хочет поступить в университет в другом городе, но не знает, как сказать об этом Чонгуку, ведь тот предлагал ему поступить в тот, что рядом с домом, а если Чонгук предлагает, значит все решено, иначе быть не должно и не может.

Родители советуют ему сказать брату как можно скорее. Так будет больше времени уговорить, если Юнги очень сильно хочет именно в тот университет, а он хочет.

Тэмин хотел было начать о работе, но Мина мастерски его закрыла, рыкнув что-то вроде «для работы у тебя есть кабинет, а за столом мы просто семья».

Юнги искренне наслаждается ужином. Атмосфера вокруг не нагнетает, еда вкусная, как и всегда в этом доме, и никто не прожигает взглядом, будто все мысли вычитать хочет.

Но радоваться долго не получается. В кармане вибрирует телефон. Юнги сразу не хочет поднимать, но увидев, кто звонит, вскакивает, и извинившись, вылетает в коридор, отвечая.

— Где ты сейчас? — ни привет, ни пока. Сразу четко в лоб.

— А ты где? — Юнги еще верит, что обойдется, что Чонгук не знает, где он сейчас, а просто хочет встретиться в ресторане.

Сзади слышен шум. Парень оборачивается и замирает. Глаза чуть из орбит не влетают, а сердце со стуком падает под ноги. Сейчас будет мясо. И Юнги искренне надеется, что не его и не родителей.

— Тут. А вот тебя здесь быть не должно, — он подходит к младшему вплотную, проводит ладонью по щеке, а в глазах такая концентрация агрессии, что Юнги невольно щурится, боясь получить пощечину. — Ты ведь знаешь, как я не люблю, когда ты меня не слушаешь. А в особняк одному ехать — это мой нерушимый запрет, самое крупное нарушение.

Сталь. Чонгук от кончиков полос до ногтей на ногах непробиваемый стальной блок. Он сейчас не человек вовсе. И от этого Юнги еще страшнее. Потому что когда Чонгук зол, случаются ужасные вещи.

— Прости, — он цепляется пальцами за руку, которая соскользнувшей по его щеке, смотрит умоляюще брату в глаза. — Мне было очень одиноко одному, вот я и приехал сюда. Тебя же все работаешь. Я ничего не говорил, пожалуйста, Чонгук. Прошу.

— Что ты просишь? — спрашивает холодно, смотря Юнги в глаза, усмехается, а того будто по живому стальными осколками режет.

— Давай просто уйдем. Пожалуйста, не говори ничего. Просто уйдем, пожалуйста, — младший все сильнее впивается в чонову руку, а по щеке уже течет слезинка.

Но он все равно смотрит брату в глаза, взглядом молит. Готов на колени встать, если понадобиться.

Родители слышат шум, поэтому выходят в коридор, наблюдая странную картину.

— О, Чонгук, ты приехал. Юнги сказал, что ты занят на работе. Мы очень рады, что ты все-таки заехал, — Мина хотела подойти и обнять сына, но тот так на мать покосился, что она на том же месте и замерла.

— Мы уезжаем, — рявкает резко Чонгук, и схватив не сопротивляющегося Юнги за запястье, ведет к выходу.

— Стоять, — не менее властный голос разлетелся по комнате.

Чонгук замирает, не оборачиваясь.

— С чего это ты его забираешь? Он сам может решить, когда уходить, а когда остаться. Кто ты такой, чтобы ему указывать?! — Тэмин, которому заметно надоело, что Чонгук управляет каждым шагом его младшего сына, не выдерживает на этот раз.

Что это вообще такое? Какое он имеет право обращаться с ним, как с вещью?

— Я его брат. И он больше здесь появляться не будет, — спокойно отвечает взбесившемуся отцу Чон и уходит вместе с Юнги, который лишь всхлипывает, опустив голову.

— Чонгук! — кричит ему в спину мать, но он не оборачивается, усаживает брата на переднее сидение Макларен, обходит автомобиль, сам садится за руль и давит на газ, покидая двор семейного особняка, исчезая в темноте.

***

Это был последний раз, когда младший видел родителей.

Приехав домой, Юнги, напуганный и обиженный, выскакивает из машины и поднимается в квартиру раньше брата, запирается в ванной. Он слышит медленные шаги по квартире, как они приближается к двери и останавливаются.

— Юнги, выходи, — с наигранным спокойствием зовет Чонгук, стучится, но младший знает, что у того внутри буря адская, а он ее сейчас еще сильнее распаляет.

Но все равно из ванной не выйдет. Парень слишком долго это терпел. Плевать, что Чонгук дверь выломать может, Юнги будет сидеть на стиралке и молча пускать слезы.

Почему ему нельзя видеться с родителями?! Он ведь и так ни с кем не общается. Единственный его друг Тэхен сейчас готовится к поступлению, поэтому они не видятся, да и с переезда Юнги общались они только в школе. Тэхену это не нравится, но скандалить он не стал.

Сидя здесь, в кромешной тьме, в эту секунду, минуту Юнги чувствует себя самым одиноким человеком на свете.

— Юнги, открой! Не испытывай мое терпение, пожалуйста, — Чон продолжает стучать в дверь, но все так же сталкивается с молчанием в ответ.

— Ну и сиди там, это на мое решение не повлияет. Все равно рано или поздно выйдешь, тогда и поговорим, — Юнги слышит удаляющиеся шаги и морально разлагается на этом же месте.

Чонгук — стотонная скала, которую Юнги так старательно пытается сдвинуть, но это невозможно чисто физически. Он не победит. Никогда не побеждал. И от этого на душе еще паршивее становится, а мозг подливает добротного бензина в этот блядский костер, напоминая, что он, идиот, сам к Чону в руки пошел, с головой в этот омут нырнул, а теперь страдает.

Собственники — самые страшные, самые жестокие люди.

Теперь Юнги это знает.

Он просто сидит в ванной и молчит. В голове тучами мысли носятся, он ни за одну не цепляется, просто сидит на стиральной машине в темноте и ногами болтает. Время идет медленно и одновременно быстро, потому что не хочется ровным счетом ничего: ни свободы, ни клетки, ни любви, ни равнодушия. Хочется себя теперешнего в того мелкого Юнги поселить, чтобы знал, в какую ловушку себя загоняет.

А может и нет в этом смысла...

Ведь если задуматься, он бы, скорее всего, так же поступил. Все еще верил бы, что Чонгука можно приручить.

Вдруг в кармане вибрирует телефон. Юнги не спеша достает его, жмурится от яркого света и отвечает неизвестному абоненту.

— Алло, — несмело начинает он, ожидая голоса на той линии.

— Вы Чон Юнги? — от сурового мужского голоса невольно напрягается все тело.

— Да, это я, — Юнги не знает, что думать, боится, что что-то с Тэхеном случилось, ведь у кого еще его номер есть.

— Приносим вам соболезнования. Ваши родители погибли в пожаре, — и все, в Юнги будто снарядом выстрелили, и в груди сквозная в пятнадцать сантиметров диаметром. Уши закладывает, внутри будто обрывается что-то.

«Это шутка? Она совсем не смешная? Как вообще такое могло случиться? Какой еще пожар?»

— Что? — в голове будто черная дыра появилась, которая самого себя внутрь засасывает.

Ком в горле мешает не только говорить, но и дышать, его всего трясет, как в припадке, руки ледяные-ледяные.

— Ваши родители погибли час назад в пожаре. Особняк семьи Чон сгорел, — мужчина замолкает на минуту, давая еще раз волне диких шока и боли накрыть Юнги.

— Почему? — у него на языке только вопросы, и все одинаковые: «Что? Как? Почему? Когда? За что?».

— Мы предполагаем поджог. Ваш брат уже знает. Крепитесь, — и гудки...

Юнги машинально цепляется за тот момент, когда видел их в последний раз. Было около семи. На экране телефона десять.

Они виделись три часа назад.

Не может быть...

Как так?

Три часа.

Глаза накрывает пеленой слез. Ком в горле начинает подпрыгивать к самому языку, заставляя громко и сдавленно всхлипывать. Горячие слезы орошают холодные руки, пальцы судорожно сжимаются-разжимаются, а внутри мясорубка.

Все эмоции, все воспоминания, все чувства собираются в один ком и обрушиваются ему на голову, напоминая, что больше этого никогда не будет.

Он ведь даже не попрощался...

Опустил голову в пол, шмыгая носом, и тихо пошел за Чонгуком.

Юнги сейчас даже рад, что вокруг темно. Так свою жизнь теперь и видит, к себе колени притягивает, их руками обвивает, сильнее лбом в них утыкается и судорожно воет, потому что больно... Очень. Никогда так не было.

Вдруг раздается грохот, и в ванную свет вливается.

Юнги не видит кто пред ним из-за пелены, глаза затянувшей, но знает...

— Юнги, — одно слово. Сбитое, взволнованное, неуверенное.

Чонгук подходит к нему и к себе прижимает, гладит размашисто по спине. Младший все так же, комочком свернувшись, сидит, его не видит, не слышит, с каждой секундой все лучше ситуацию осознает, утопает в своем горе, слезами захлебывается.

— Юнги, — Чонгук не знает, что ему делать.

Брата боль кроет так, что страшно смотреть. Гнет напополам, выворачивает изнутри, топит-топит-топит.

Старшему и самому тяжело. Это же его родители. Те, кто дали жизнь, воспитали, устроили ему безбедное будущее. Чонгук тоже человек, и сейчас его сердце ноет так, что выть хочется. Горло спазмами сводит, тело подрагивает от напряжения, будто через него ток порциями пускают.

Он на Юнги смотрит, и боль внутри еще сильней растекается.

— Их больше нет, — в этом еле слышном шепоте столько отчаяния и растерянности, что в пору бы уши заткнуть и сбежать далеко-далеко, потому что поймет Юнги сейчас только тот, кто тоже потерю такую пережил. Чонгук понимает, но не так. А если бы и понимал, то помочь не смог бы, потому что в таких ситуациях помощи от этой дикой боли нет. Наверное, он слишком черствый, охолоделый, потому что ему тоже больно, но он может себя контролировать, здраво мыслить.

— Юнги, — младший дрожит, рыдает во весь голос, задыхается от всхлипов, а Чонгук его еще сильнее к себе прижимает, трясет, заставляет на себя реагировать. — Юнги! Юнги! Юнги!

Зовет громко, пытается вытащить брата из этой всасывающей со скоростью света черной дыры в реальность хоть ненадолго, хоть чуть-чуть.

— Я не попрощался, — начинает выть, смотря на Чонгука, которого за слезами не видит. — Из-за тебя я не попрощался! — бьет кулаком брата в грудь. Еще, еще и еще, пока тот не обхватывает его тонкие запястья, целую костяшки.

— Отпусти! Оставь меня! Все из-за тебя! Уйди! Не трогай меня! — кричит Юнги, вырываясь. — Все из-за тебя!

— Юнги, не говори так, — Чонгук отходит от него на пару шагов, не зная, что сказать. — Пожалуйста, не забывай, что ты сильный. Мне нужно уехать из-за организации похорон. Позвонить Тэхену?

— Я не хочу! Я... Должен их увидеть! Я тоже поеду, — глотая слезы, неестественно резко срывается со стиральной машины Юнги, но Чонгук останавливает его, хватая за запястье, притягивает к себе и обнимает, водя по спине ладонью.

— Тебе не стоит ехать. Я все организую и вернусь, ладно? А пока, пожалуйста, дождись меня, хорошо? — Чонгук еле говорит. Спрашивает, но ответа не ждет.

Каждое слово от кома в горле внутри болью разносится. Он боится уезжать, боится, что приедет, а его мальчик что-нибудь с собой сделает.

Юнги молчит, он не хочет отвечать, мечтает сейчас с разбегу в стену врезаться, чтобы все закончилось. А если не исчезнет, разбежаться еще и еще, пока чертова голова не треснет, унеся его наверх.

Чон усаживает младшего на диван и набирает Тэхен. Пока брат сидит, смотря в одну точку невидящим взглядом, просит приехать, коротко объясняя ситуацию.

Тэхен приезжает через пятнадцать минут, пугается, увидев состояние друга, обещает Чону за ним внимательно следить и проводит до двери, закрывая дверь за ним на ключ.

— Юнги, — окликает его друг, садясь рядом и кладя ладонь поверх его.

— Я даже не попрощался, — все так же, не моргая, смотрит в одну точку, не реагирует на Тэхена, его даже не замечает, опять в черной дыре тонет, захлебнуться и умереть надеется.

И плевать прямо сейчас, кто рядом: Чонгук, Тэхен, кто-то еще.

***

Похороны проходят пышно.

Большие букеты и венки из цветов вокруг. При жизни Мина не получала столько цветов, сколько будут укрывать ее могилу.

Два гроба несут друг за другом по устеленной лепестками роз дорожке, оркестр играет ту самую «skeleton flower», создавая невыносимо печальную атмосферу. Небо, скорбя со всеми пришедшими, затягивается облаками.

Тэмина и Мину хоронят рядом, как и положено. И не важно, что они не любили друг друга настолько сильно, но их «любовь» оказалась до гроба.

Чонгук стоит чуть в стороне, рядом с ним Юнги, которого старший за плечи придерживает.

Слезы текут у него из глаз уже так долго, будто все эти годы копились, а сейчас стремятся выесть ему глаза. Пальцы все крепче впиваются в шкатулку, ту самую, что он подарил любимой мачехе. Она не сгорела, лишь немного обуглилась в пожаре, осталась болезненным напоминаем о потере дорогих людей.

Для него все это слишком. Закрытые гробы, потому что от тел осталось не так много, люди в черном, оркестр, искусственные цветы и сырая земля. Земля, которая навсегда скроет под собой его родителей. В голову закралась заманчивая мысль, чтобы вместе с ними в могилу лечь, но вряд ли кто-то ему позволит.

Люди в порядке живой очереди подходят к уже покинувшим эту грешную землю, прощаются. Их так много, что Юнги немного страшно. Он и половины из них не знает, но очень надеется, что они будут идти бесконечно, и ему не придется тоже подойти и попрощаться навсегда, обречь себя на вечные болезненные воспоминания об этом моменте, когда он видел родных в последний раз. Но его надежде не суждено сбыться.

Он понимает это, когда Чонгук отпускает его плечи и шепчет: «Я пойду первым».

Юнги смотрит, как брат проводит ладонью по крышке одного, потом второго гроба, как кланяется им и все что-то шепчет тихо-тихо, так, чтобы никто не услышал, только двое, которые унесут эти слова в могилу.

Теперь очередь Юнги. Он дрожит. Хорошо, что не нужно ничего говорить. Горло будто в тиски зажало. Ни сказать, ни вдохнуть. Брат подходит к нему и, становясь его опорой, подводит к гробам. Младший отталкивает его и касается кончиками пальцев бархатной ткани, покрывающую деревянную коробку. Подушечки покалывает, а из груди невольно вырываются всхлипы. Слезы стекают вниз по подбородку, оставляя маленькие пятнышки на черной ткани. Медленными шагами к парню подступает очередная истерика. Он опускается на колени и утыкается лбом в руки, которыми держится за край гроба, истошно шепчет извинения, не видит ничего вокруг. Он знает, что Чонгук стоит прямо за его спиной, но тонет в новой волне боли и не может вынырнуть. Старший не трогает его, дает выплеснуть все, что накопилось за эти несколько часов, которые он был с Тэхеном.

Руки Юнги затекают, и он опускает их на колени, а Чон, понимая, что брата немного отпустило, помогает ему встать и уводит подальше, чтобы глаза младшего не видели, как навсегда исчезают под слоем земли Тэмин и Мина.

***

Проходит неделя. Чонгука буквально рвут на части. После смерти родителей оба бизнеса теперь лежат на его плечах. Кучи переоформлений и бумаг, конкурентов, которые надеются подмять ослабленных Чонов под себя. Он часто теряет терпение, срывается на чашках с кофе и бутылках алкоголя, которые дружно летят на пол, под огонь попадают и сотрудники, которые стараются обходить директора стороной.

А дома царство тишины. Юнги почти не двигается, просто лежит целыми днями на постели. Лишь вздымающаяся грудь выдает, что парень живой. Он больше не плачет. Лишь смотрит в одну точку, иногда встает в туалет или за водой, мало ест, и то, только когда заставляют. У Чонгука сердце кровь обливается от одного взгляда на осунувшегося парня. Он уезжает рано, а возвращается поздно, когда Юнги уже спит, тихо забирается под одеяло, прижимает брата к себе и нежно гладит, извиняясь за все, что только можно, потому что больше он ничего не в силах сделать.

Тэхен первое время живет у них, присматривает за Юнги, заставляет есть, пытается привести в нормальное состояние. Младший лишь молчит в ответ.

А время идет.

Для Чонгука безумно быстро.

Для Юнги невыносимо медленно.

Он в свой кокон завернулся и выбираться боится, чтобы боль снова не накрыла. Врачи называют это рационализацией. Для парня в его мире ничего не случилось. Там вообще ничего не существует, только уютная теплая пустота и он сам со своими мыслями. А прелесть в том, что он может их заблокировать, отключить, отредактировать, удалить, копировать и вставить.

Все слышит, но молчит. В словах нет необходимости. Больше нет бурного желание делится эмоциями, как это было раньше. Говорят, молчание золото. Тогда Юнги нашел кладезь и скоро станет самым богатым человеком в этом мире.

Все понимает, но продолжает смотреть гипнотизировать стены. В этом его спасение.

В одно утро Чонгук не уезжает на работу, просто остается дома.

Юнги в тогда не смог уснуть и всю ночь слушал его дыхание под ухом, ожидая утра, когда старший уйдет, снова оставив его один на один с самим собой. Когда Чонгук рядом, Юнги чувствует себя защищенным и уязвимым одновременно. Брат рядом напоминает о трагедии, волнует океан его боли, невольно делает эмоциональнее. Но руки его дают поддержку, крепкие объятия в целости удерживают. Он дарит свое тепло, согревает его хлипкое тело, обещая, что точно никогда не оставит.

Так Юнги и встретил рассвет вместе с ним.

— Ты не уходишь? — первые слова за несколько дней заставляют Чонгука встрепенуться, подняться на локтях от неожиданности и посмотреть на лицо брата.

— Нет. Сегодня нет, — он целует Юнги в нос и снова заключает в объятия.

А младший лишь зарывается лицом в его грудь и начинает проваливаться в сон, который приходит к нему в любое время, кроме ночи.

Просыпается Юнги ближе к обеду. Чонгука уже нет в постели. Он медленно выбирается из-под теплого одеяла и, натянув пижаму, плетется на кухню.

Чонгук изменил порядок — остался дома.

Юнги тоже решает измениться — вернуть жизнь в свое пустое тело.

Время пришло вместе с верой в лучшее будущее. Ведь на самом деле Юнги умирать не хочет. Он любит эту жизнь безумно, как никто. Хочет прожить ее, ни о чем не жалея, и умереть в глубокой старости, зная, что все было не зря.

На кухне пахнет кофе. Старший, попивая его, что-то усиленно печатает на ноутбуке. Юнги понимает, что брат решил остаться дома ради него, поэтому не отвлекает от работы, а плетется к холодильнику.

— Ты встал? — вдруг отвлекается Чонгук.

— Да, — бормочет младший и заваривает растворимый кофе.

Он не ценитель и не кофеман. Не различает вкуса заваренного в турке и растворимого, поэтому просто покупает ту марку, которая приятнее на языке.

Сделав бутерброд, он присаживается напротив Чонгука и завтракает. Старший тайком поглядывает на него, боится смутить и все испортить, а в душе безумно радуется, что Юнги наконец-то пришел в себя.

От созерцания его отвлекает вибрирующий телефон, который он сразу поднимает.

— Да, господин О, — начинает Чонгук и покидает кухню. — Да, все документы переоформлены.

Юнги понимает, что это о бизнесе, который достался старшему после смерти родителей, в груди вмиг все больно сжимается. Он не любопытный, но хочет знать, что все хорошо, что родители могут спать спокойно, поэтому тихо встает и двигается по коридору к кабинету Чонгука, где тот закрылся.

— Не беспокойтесь, все останется в секрете. Вы ведь постараетесь, чтобы их смерть была не напрасной, и мои руки не зря были испачканы в крови.

Молчание. Юнги чуть не стонет, но закрывает рот руками. О чем, черт возьми, Чонгук говорит?!

— И вам спасибо за помощь. Мы друг друга поняли. До встречи.

У Юнги внутри все обрывается. Чувство, будто камаз по нему проехался. Туда, обратно и еще раз туда, превращая все его внутренности в отвратительную кашу.

«руки в крови...»

«их смерть не напрасна...»

Да быть такого не может! Чонгук не мог!

Старший покидает кабинет, замечая лишь тень уходящего брата, но не придает этому значения.

Вернувшись на кухню, он забирает ноутбук и опять возвращается в кабинет.

Юнги уже час сидит с кружкой в руках. Кофе остыл, а парень даже забыл, что он вообще есть. В голове идет война. Он не верит. И верит. И нет. И да.

В тот день Чонгук был очень зол и увез его сразу, не объяснившись...

Он ведь не мог просто убить родителей из-за того, что Юнги к ним приехал... Он же не такое чудовище.

Да ну, нет, это слишком.

А если все было запланировано заранее, поэтому Чонгук увез его, зная, что дом загорится.

Но зачем ему убивать родителей?

Юнги слышал про бизнес. Слышал, что Чонгук его сильно хотел, но отец говорил, что Чон слишком молод для такой огромной ответственности. А зная Чонгука, не дать ему то, что он хочет — автоматически попасть в его черный список. Но не может же он так хотеть этой чертовой власти, чтобы убить родителей!

Юнги верит, что нет, но мозг твердит, что, черт возьми, да.

Мог, ведь он никогда не знал родительской любви, а значит не испытывал в ответ того же.

Мог, потому что Чонгук — цербер, который разрывает на куски каждого на своем пути. Черствое чудовище к тем, кто мешает, препятствует.

Мог, потому что он такой, и даже Юнги не смог его изменить. Пусть старший и был с ним внимательным и нежным, но Юнги всегда это знал где-то глубоко, чувствовал по ночам, когда Чонгук был зол, вбивая его в постель. Когда не давался ему в руки, прячась в комнате, когда убегал вечером к Тэхену, не по своей воле оказываясь через два часа все равно дома, потому что Чонгук не любит делиться.

В голове будто молотками бьет.

«Брат убил собственных родителей».

Такое принять невозможно.

Этой ночью Юнги выбирается из чонгуковых рук, представляя, как они пачкают его бока в крови.

Чон уезжает утром, а младший сразу после его отъезда звонит Тэхену, который как раз собирает вещи для переезда в общагу университета.

***

Чонгук возвращается поздно. Свет выключен, поэтому он тихо раздевается и ложится в кровать, через мгновение понимая, что Юнги в ней нет. Вскакивает, включает свет в спальне и быстро осматривается. Младшего нет. Идет в кухню, потом в его комнату, зал, ванную, туалет, гостиную, еще одну спальню и замирает.

Его нигде нет.

Судорожно хватает телефон, набирая до боли знакомый номер.

«Аппарат абонента выключен или находится в не зоны доступа»

Паника. Она охватывает его мгновенно, заводя сердце с бешеной скоростью, разгоняя пульс, который теперь бьется в горле.

Чонгук еще раз идет в спальню, чтобы осмотреть гардероб, но замечает на тумбочке записку.

«Я не могу так больше. Это все слишком для меня. Еще один день с тобой в одной квартире, еще одну ночь в твоих руках я не вынесу. Либо исчезнуть вот так, либо сразу в окно из спальни. Я выбрал первое, надеюсь, ты поймешь.
Хотя, кого я обманываю, ты не поймешь.
Знаю, что зря пишу это, но не ищи меня. Я спрячусь так хорошо, как только смогу, чтобы мы больше не встретились, обещаю.
Желаю тебе всего наилучшего. Спасибо за все.
Прощай.
Юнги »