Одержимый

Моя спина и руки затекли. И я практически не чувствую ног, но сладкий сон никак не хочет меня полностью отпускать. Мне настолько тепло и хорошо, что я прилагаю максимум усилий чтобы побороть тяжелую лень и перевернуться на другой бок. Теперь я ощущаю легкий и заманчивый аромат ментола. Знаю, улыбаться во сне глупо, но тёплая нега так приятно обволакивает меня, а вкусный запах проникает глубоко в лёгкие и дарит блаженное расслабление. Меня беспокоит только слабый ветерок, который щекочет щёки и заставляет трепетать ресницы. Делаю попытку открыть глаза, и не могу больше их сомкнуть, как только зрачки привыкают к рассеянному утреннему свету, потому что передо мной вырисовывается маленькая, милая родинка под нижней губой Чонгука. Я не замечаю ни как перестаю дышать, ни как застываю. Мы уже несколько раз спали вместе, и каждое утро, эта ранняя пташка упархивала на пробежку, пока я ещё пускала слюни по всей подушке, но сейчас...  Он размеренно и глубоко дышит, по прежнему обнимая меня. Его голая грудь при каждом вдохе вздымается и касается моей, и меня пугает эта близость. Помнится, он был в олимпийке и спортивных штанах, когда просился ко мне в кровать, но видимо, как всегда разделся. 

Мои щёки не на шутку разгорелись, а ладони вспотели. Я часто начинаю дышать, когда пытаюсь выкарабкаться из его медвежьих объятий. 

— Ммм. — возмущённо скулит Чонгук, и сильней сжимает меня, утягивая обратно. Я вижу, как он сводит к переносице чёрные брови и обиженно дует губы. Теперь моё лицо слишком близко находится к его, и я округляю глаза. Меня затапливает волна дрожи и растерянности. До чёртиков начинаю нервничать, но ещё одна малюсенькая родинка на кончике носа, чуть к краю, вынуждает зависнуть. Я никогда не находилась к нему так близко, чтобы можно было рассмотреть все родинки на его лице. А ещё, неглубокий шрам на левой щеке. Интересно, откуда он?  Наверное, я засмотрелась, потому что пропустила момент, когда Чонгук растянул губы в хитрой улыбке и приоткрыл глаза. 

— Любишь подглядывать? — насмешливо спрашивает он с сонной хрипотцой, а я зажмуриваюсь и упираюсь в его грудь ладонями, чтобы отстраниться, но он не даёт мне этого сделать. 

— Поспи ещё немного, сегодня нам никуда не нужно торопиться. — шепчет он, а я так чётко слышу его улыбку, что жмурюсь всё больше, и опускаю голову. Моя нервозность плохая штука, потому что под её влиянием я творю безумные вещи. Прямо как сейчас. Опустив голову, я уткнулась лбом ему в губы. 

— Черт. — шиплю, тут же отстраняясь и распахивая глаза. 

Чонгук смеётся, а я вижу глубокие и продольные ямочки на его щеках, которые больше похожи на полосы. 

— А ты, оказывается, умеешь ещё и смущаться. — говорит он, не скрывая своей насмешки.  Мне вот интересно, как у него ещё лицо не онемело столько лыбиться? 

Поджимаю губы и поворачиваюсь к нему спиной, не имея возможности полностью выпутаться из его жутко больших и горячих лап, попутно пряча в одеяло своего Банни, от греха подальше. Мои ладони ещё печёт, от контакта с кожей Чонгука, поэтому пытаюсь их остудить о прохладную ткань простыни, стискивая её в кулаках. 

— А ты, оказывается, засранец, Чон Чонгук. — не уступаю я, выпаливая первое, что вертится на языке. 

— Почему? — горячо и щекотно в самое ухо.  Его голое тело итак заставляет меня трястись, как перед прыжком с парашютом, так ещё и мурашки от его голоса побежали по спине, рассеиваясь где-то на ягодницах, к которым, к слову, он бесстыже прижался. 

Ей-Богу, я готова провалиться сквозь землю. 

— Потому что я не разрешала тебе раздеваться. — мычу, зарывая нос в подушку, чтобы хоть как-то отодвинуться, а заодно и охладить и спрятать свои красные щёки. 

— Мы ведь уже выяснили, что я не могу спать одетым, а ты без меня. — продолжает он, хмыкая. 

— Что?! — я взрываюсь, резко поднимая и поворачивая голову. Честное слово, он доведёт меня до безумия, и я собственными руками оторву ему то место, которым он думает в данный момент, если вообще думает. 

— Я, не могу спать без тебя? — гневно возмущаюсь и вожусь, чтобы выбраться из его рук, но Чонгук не собирается их разжимать. 

— Признайся, и я тебя отпущу — шепчет он, прижимаясь губами к моему уху, а я замираю и замолкаю. Моё сердце вот-вот выпрыгнет, и сбежит к чертям без меня, потому что я не знаю, вообще что происходит. И где, мать-её, гуляет моя астма, пока я медленно умираю не от физического удушья. 

— Ну вот, видишь. Это не сложно... признать... — медленно и приторно выговаривает он, отстраняясь и заправляя мне волосы за ухо.  От его умозаключения мои плечи съёживаются и передергиваются, но благо, он встаёт и уходит, виляя своей задницей, обтянутой только тонкой тканью боксеров. 

Господи, я реально сойду с ума. 

Разворачиваюсь и падаю лицом в подушку, беззвучно завывая, когда он скрывается из виду. Моё глупое сердце беспощадно долбит в грудную клетку, и я думаю, что мне нужно срочно что-то менять. 

Я уже меняюсь.

  И это не предвещает ничего хорошего, потому что в последний раз, когда моё сердце точно так же трепыхалось, его вырвали на живую и растоптали без какой-либо жалости. Больше подобного оно не выдержит, и замолкнет навеки. Когда звук шагов за дверью стихает, быстро переодеваюсь и прошмыгиваю на кухню. Аромат кофе ощущался ещё в коридоре, а здесь непреодолимо обволакивает мои дыхательные пути. Я уже так привыкла к этому запаху, что буквально чувствую терпкий привкус на языке. Подхожу к плите и склоняюсь над туркой, чтобы побольше захватить аромат в легкие. 

— Хочешь попробовать? — тихо спрашивает Чонгук за спиной, но я всё равно подпрыгиваю, оборачиваясь от неожиданности. 

Он подкрался слишком незаметно и слишком близко, поэтому мне приходится упереться поясницей в край столешницы у плиты, чтобы быть на максимальном расстоянии от него.  Прикусываю губу и часто моргаю, борясь с желанием согласиться. Я действительно хочу попробовать, но боюсь, меня вывернет от горечи, потому что около месяца назад, на этом же самом месте, меня чуть не стошнило, когда я сделала глоток. 

— Он горький. — отвечаю, делая шаг в сторону, чтобы обойти Чонгука, но он заводит свою руку мне за спину, не давая пройти и цыкая, качает головой. Воздух застревает в груди, когда он медленно наклоняется вперёд, чтобы взять турку за моей спиной. Я не могу отвести взгляда от его глаз, потому что они намертво цепляются в мои своим темно-темно карим и решительным оттенком. Я проклинаю себя за свою растерянность, серьезно. Вообще, не понимаю, что творится со мной сегодня. 

— Ты просто ещё не пробовала мой кофе. — шепчет он, делая акцент на двух последних словах и, наконец, отходя назад. Затем растягивает хитрую ухмылку и показывает присесть за стол.  Когда он отворачивается, пытаюсь проморгаться и глубоко и часто дышу, потому что прежде чуть не потеряла сознание от нехватки кислорода. Сажусь и внимательно наблюдаю за его точными и плавными движениями. Он наливает немного кофе в чашку, затем добавляет сахар, и после того, как он оказывается перемешанным, доливает до края тёплого, взбитого молока.  Запах по истине великолепный. Я даже прикрываю глаза, втягивая его, когда Чонгук ставит передо мной готовый напиток, с неподдельным интересом рассматривая моё лицо.  Осторожно подношу чашку к губам, и позволяю небольшому количеству разлиться по языку. Карамельный вкус тут же вытесняет горчинку, и я едва не издаю стон от блаженства. 

— Вкусно? — натянув самодовольную улыбку, интересуется Чонгук, усаживаясь напротив меня со своей чашкой. Видимо, на моей верхней губе осталась пенка, потому что он тянется к моему лицу, но я быстро слизываю её и избавляюсь от своей глупой улыбки. 

— Неплохо. — сухо отвечаю, но Чонгук всё равно ухмыляется и хихикает. 

Зараза! 

— Почему ты такая вредина? — делая глоток чёрного кофе, продолжает он, а я и не знаю, что ответить.  Я очень хорошо помню тот день, когда очерствела моя душа, и делиться этим я с ним не собираюсь. 

— Какая есть. — пожимаю плечами, и делаю ещё один глоток, уже более смелый и жадный. 

— Пошли завтра со мной на пробежку? 

Весь вкуснейший кофе чуть носом у меня не пошёл от его вопроса, и прокашлявшись я удивленно вскидываю брови. 

— Тебе нужно продолжать тренироваться и разрабатывать легкие, если хочешь стать сильнее и в следующем году победить в соревнованиях. — непринужденно говорит он, взбалтывая остатки своего кофе и рассматривая его на дне чашки. 

Я понимаю, в его словах неоспоримая правда, но находится с ним двадцать четыре часа в сутки для меня становится трудным. Впереди двухнедельные каникулы, и сдаётся мне, что он решил поиздеваться и насладиться каждой чертовой секундой этих каникул. 

***
 
Десятый день.

Десятый гребанный день Чонгук издевается над моим телом. Десятое утро подряд он врывается в мою комнату с рассветом и буквально вытаскивает меня за ноги из-под одеяла. Я хочу убить его в эти моменты, но он ушлый, и каждый раз задабривает своим вкусным кофе. К себе спать я его больше не пускаю и не пущу, пусть даже и не надеется. Сердечного приступа я точно не выдержу. 

— Давай, быстрей. — подгоняет он, и легонько пихает меня локтем, пока я превозмогаю усталость третий круг подряд. 

Я итак бегу из последних сил, всем богам молясь, чтобы меня настиг приступ удушья, и этот настырный «тренер» сжалился надо мной. Но нет, как ни странно, равномерная и каждодневная физическая нагрузка только глубже вынуждает вдыхать свежий утренний воздух и активно насыщает мою кровь кислородом. Моя спина вспотела, и теперь футболка неприятно липнет, а ступни ужасно горят, но Чонгук всё равно не унимается и заставляет бежать ещё один круг по парку. 

— Я больше не могу. — с трудом пищу, когда он в очередной раз пихает меня. Мой голос кажется мне уставшим и осипшим, и я вообще удивляюсь, как могу ещё издавать хоть какие-то звуки. По вечерам Чонгук спокойный и тихий, и практически не мешает готовиться к экзаменам, но с утра он будто звереет, отрываясь на мне по полной, и я боюсь, что он и сейчас не даст мне спуску. 

— Если остановишься, я приду сегодня спать к тебе. — дразнится он, посмеиваясь и ускоряя темп.  Я злюсь, и стискиваю зубы, чтобы выжать максимум своих сил, но не для того, чтобы просто догнать, а для того, чтобы хорошенько отвесить ему подзатыльник. 

— К черту! — вскрикиваю ему в спину, когда понимаю, что не могу больше бежать. 

Мне не догнать его. Чонгук слишком хорошо сложен и способен выдержать гораздо больше нагрузок нежели я, поэтому останавливаюсь и, уперев ладони в колени, пытаюсь перевести дух. Я вся мокрая, злая, уставшая и невыспавшаяся, потому что мы вчера полночи смотрели дорамы, и если он хоть слово пикнет, я придушу его прямо здесь, пока ещё не много людей бродит вокруг. 

— Ты же понимаешь, что проспорила мне? — издевательски смеётся Чонгук, возвращаясь ко мне спокойной походкой. 

— Иди в задницу. — огрызаюсь, даже не поднимая головы. 

Я выучила все его повадки, мне не нужно смотреть, чтобы понимать, что он делает и какое у него выражение лица в этот момент.  Во время учёбы я с ним практически не виделась, но в последнее время, он рядом постоянно. Мне конечно плевать, по крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить, но неужели ему не надоел мой характер? Я успела отработать на нем практически все приемы своей вредности, но он не уступает мне ни в чём. 

Бесит! 

— Нужно будет и вправду заняться твоим отвратительным ртом. — хмыкает он, продолжая смеяться, когда останавливается напротив.  А я выпрямляюсь и бросаю на него убийственный взгляд, скрещивая руки на груди. 

— И что ты сделаешь? Подсыпешь мне сахар в суп? — придаю тону безразличность и надменность, со знанием дела. Ведь это я ему его подсыпала, после того, как он сказал, что я ужасно храпела всю ночь и, якобы, не давала спать, учитывая две закрытые двери наших комнат и широкий коридор между ними. 

— А ты попробуй ещё раз съязвить и узнаёшь! — с нажимом говорит Чонгук, делая ко мне шаг.  Его лицо мгновенно становиться серьезным, а я напрягаюсь и натягиваюсь как струна. 

— Придурок. — говорю с холодностью, смотря ему точно в глаза, чтобы не показывать нервозности, но голос всё равно дрогнул. 

— Ещё! — требует он, уверенно приближаясь ко мне ещё на один шаг. 

Опускаю руки и сжимаю кулаки, готовясь дать дёру, если что, потому что уже вижу как вздуваются вены на его висках, и из-за вспотевшей и влажной чёлки он кажется чертовски привлекательным. 

Мне нельзя об этом думать, и я планирую убить себя чем-нибудь и больше никогда не ходить с ним на тренировки. 

— Чонгук, хватит! — не выдерживаю напряжения и вскрикиваю, чтобы остудить его пыл. 

— Не хватит. Продолжай. — наступает он, подходя ещё ближе и дергая бровями.  Он бросает мне вызов, но я не уверена, что смогу выстоять. 
Больше не уверена.

— Да иди ты! — фыркаю, и задрав нос, разворачиваюсь, но он хватает меня за запястье и рывком тянет на себя, впечатывая в свою грудь. Зажмуриваю глаза и пытаюсь вырваться, но он сильно прижимает к себе за поясницу, а другой рукой мягко хватается за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. 

— Попалась. — выдыхает он, прикусывая губу и склоняясь надо мной. — А ведь я предупреждал. 

Моё сердце замирает, а ноги подкашиваются. Я непременно, шлепнулась бы, если бы он меня не держал. 

— Отпусти, — тихо-тихо скулю, сжимая брови.  Мне страшно. И нет, я боюсь не его. Я чертовски боюсь себя. Боюсь обмякать в его руках. Боюсь смотреть на его губы, потому что они запредельно близко. 

— Нет, Дженни. Ты будешь наказана за свой остренький язычок. — медленно говорит он, не сводя взгляда с моих глаз. 

Я знаю, он видит в них безвыходный испуг. И он дьявольски верно понимает мою реакцию на его поведение. С каждым прожитым вместе с ним днём, я всё больше сдаюсь. Скоро во мне не останется ни капли силы, чтобы противостоять. Вопрос только во времени. 
И это очень хреново.

  Я снова зажмуриваюсь и через секунду его горячее и рваное дыхание касается моих губ. Мои пальцы с силой впились в его предплечья, и я не могу их оттуда оторвать, чтобы вырваться. Нервно дышу и отсчитываю мгновения, но ничего не происходит. Когда пальцы начинают болеть, осторожно открываю глаза и просто выпадаю из реальности, потому Чонгук отодвинулся и с пошлой ухмылкой рассматривает моё лицо.  Волна гнева тут же накрывает меня, и я захлебываюсь в ней. Молча отталкиваю его, и ухожу. 

Да пошёл он, реально, в задницу!

Самоуверенный придурок! 

На долю секунды я представила, что он собирается сделать. И как бы мне не хотелось признавать, но на самую малость, я была готова к этому. Моё бедное сердце щемит, и я сама заставлю его заткнуться, если оно не успокоится. Я знаю, что Чонгук плетётся следом за мной, но я слишком зла, чтобы оборачиваться и проверять. Сейчас лучше ему меня не трогать. Я на грани срыва, причём в бездну, из которой не смогу выбраться целой и невредимой. Я не собираюсь ждать его у лифта, поэтому нажимаю кнопку четырнадцатого этажа ещё до того, как Чонгук успевает подойти. С нетерпением смотрю на табло над створками лифта, на котором сменяются цифры, и часто и громко дышу, нервно постукивая носком кроссовка. Мне кажется, что скоро пар пойдёт из ноздрей, если я не отсужусь в душе. 

Один
Ноль
Две девятки
Семь 

Быстро ввожу код замка, и скинув кроссовки в прихожей, направляюсь прямо в ванную через комнату Чонгука. Прохладная вода и кремообразный ментоловый гель, заберут мою боль. Мне больно. Мне серьезно больно. Я ненавижу себя. Я так сильно ненавижу себя, потому что сама хочу, чтобы Чонгук приходил ко мне ночью и обнимал. Сама не могу спать без его тепла, он прав. Он как всегда прав. Мне нравится как что-то трепещет у меня в груди, когда он щекотно дышит мне в шею. Мне нравится, как он смотрит на меня, когда я ем приготовленную им еду или пью его любимый кофе, вместо своего чая. Я ничтожна, потому что позволяю себе смотреть на него и думать о нём. 

Кого я обманываю? Я уже сорвалась в эту бездну. Не могу только понять, когда именно это произошло. 

Я понимаю, что жутко замёрзла, потому что мои зубы сильно стучат, когда прихожу в себя. Вероятно, вода была слишком холодной, или же, я просто потерялась во времени, пока пыталась привести мысли в порядок. 

Я слишком спешила остыть, и не захватила даже халата, не говоря уже о сменной одежде, поэтому укутываюсь в большое полотенце. Трясущимися пальцами хватаюсь за ручку и, отперев защелку, толкаю дверь. Легкое дерево на что-то натыкается, а я встречаюсь с тёмными глазами.  Наверное, Чонгук ждал чтобы принять душ следующим, и я, отворачивая голову, хмыкаю. 

— Можешь идти, я закончила. — быстро выговариваю, стараясь не показывать свою дрожь, чтобы тут же уйти, но он вырастает передо мной стеной, как только делаю шаг. 

—Дженни. — тихо зовёт он, а я не хочу даже смотреть на него. 

Я обижена, поэтому не в настроении разговаривать. И мне плевать, что он думает по этому поводу. Он далеко не дурак, потому что не в первый раз намекает на мою слабость перед ним. 
Кажется, он убедил в этом даже меня.

  — Что? — отзываюсь, не поднимая глаз и продолжая смотреть в сторону выхода. 

— Ты злишься? — спрашивает он наклоняясь ко мне, чтобы заглянуть в лицо, но я уворачиваюсь. 

Моя сила воли сейчас висит на волоске, и я еле сдерживаюсь, чтобы не окатить его волной своего негодования, но он не должен ничего знать. Мне следует выкинуть из головы мысли о нем. 

— Тебе то что? — недовольно цокаю, сжимая полотенце на груди. 

Мне ничуть не нравится такое положение вещей. Я итак слишком слаба в последнее время, а стоя перед ним практически голой, чувствую, как сжимается сердце. 

Я вздрагиваю и бросаю на него рассеянный взгляд, когда ощущаю горячие ладони на своих плечах. 

— Почему ты такая холодная? — Чонгук удивленно округляет глаза, видимо из-за температуры моей кожи, потому что начинает поглаживать. Замираю и часто дышу, но совершенно не чувствую воздуха. Он будто испаряется, и я впустую трачусь на попытку его заглотить. Хочу сдвинуться с места, но Чонгук сильнее сдавливает пальцы. 

—Дженни, не злись. Я же пошутил. — мямлит он, а я отвожу взгляд и упираюсь ладонью в его грудь, придерживая полотенце другой.  Даже сейчас, когда заставляю себя подумать о чём-нибудь другом, мои мысли находятся под ладонью, в районе его сердца. Оно так сильно стучит, будто в моей руке, и я зажмуриваюсь, стараясь прогнать наваждение. 

— Мне плевать. — шиплю и продолжаю упираться, а он толкает меня к стене и с силой давит, заставляя согнуть руку. 

— Уверена? 

Я слышу, что его голос стал серьезней и грубей. Мне приходится приложить немало усилий, чтобы не посмотреть, как начинают чернеть его глаза. 

— Уверена. — твёрдо отвечаю, но также отказываюсь смотреть. 

Вся моя твердость и напускная самоуверенность слетает к чертям, когда Чонгук берётся за мой подбородок и, повернув на себя, нависает сверху. 

— Тогда тебе, должно быть, плевать и на это? — с нажимом говорит он, приближаясь к моим губам. 

Его губы, едва касаются моих, но я всё равно чувствую исходящее от них тепло. Я дышу его воздухом, и кажется, время останавливается, точно так же как и моё сердце. Что-то сильно давит в груди, а в горле пересыхает, и я сглатываю. Мне нечего ему ответить, потому что я не знаю что говорить. Вообще, смысловая нить нашего разговора прервалась в тот момент, когда Чонгук переступил черту невозврата. Я уверена, для него это очередная игра, но для меня...

Для меня всё слишком серьезно. Он убивает меня этим. Я так боюсь быть сломленной опять, но его тёплые губы... Я проклинаю себя за то, что задаюсь вопросом, какие они на вкус. 

— Ответь, тебе и сейчас плевать? — шепчет он, не отстраняясь ни на миллиметр. 

— Да, — еле слышно отвечаю я, хотя и знаю, что совершаю сейчас самую большую ошибку в своей жизни, потому что после моего ответа, во мне не останется ничего, что придавало сил для борьбы. 

Моя жизнь похожа на войну, где каждый день мне приходится побеждать саму себя, но в этот момент, я настолько повержена, что мне ничего не остаётся, кроме того, чтобы закрыть глаза и позволить себе умереть

.  Я стискиваю в одном кулаке своё полотенце, а в другом футболку Чонгука, когда ощущаю как тепло его губ, полностью накрывает мои. Оно медленно вливается в меня, заставляя дрожать ещё больше, и я практически теряю контроль над своим сознанием.
Чонгук пробирается пальцами к моей шее, прямо под мокрыми волосами, и, обхватив затылок, направляет голову, а я не могу сопротивляться. 
Боюсь, но я больше ничего не решаю.

Он неторопливо сминает мои губы, оставляя влажный след, и я уже хочу попробовать их сама, как грохот чего-то об пол, заставляет вздрогнуть и открыть глаза. 

— Ой, дети, простите! — взволнованный и растерянный голос матушки, и удивленные глаза, оторвавшегося от меня Чонгука, обливают меня трусостью, словно кипятком, и я готовлюсь к самому худшему исходу — моему падению в её глазах. 
Мне стыдно перед ней.
 
***

Не знаю, убивать мне Чонгука или благодарить, потому что он поступил как мужчина. Он загородил меня спиной, когда понял, что в комнату вошла его мама. Без звонка, без предупреждения. Скорее всего, она всегда так делала прежде, но я чувствую себя застигнутой врасплох. Будто я совратила её сына. Да, технически мы муж и жена, но всё не должно было быть так. 
Моя жизнь, как и всегда, катится в тар-тарары.

— Я ужасно готовлю. — мямлю опустив голову, когда матушка принимается доставать из пакетов продукты, которые принесла с собой.  После той отвратительной сцены она сделала вид, что ничего не видела и, дождавшись, пока я переоденусь, позвала готовить обед. Чонгук же, как истинный джентльмен, смылся в душ, оставив меня наедине со своими нервами. Впрочем, это не важно, потому что матушка сказала, что погостит у нас несколько дней, и мне, рано или поздно, всё равно придётся пережить её осуждающий взгляд.  Больше всего на свете я не хочу огорчать её. Если она разочаруется во мне, я не вынесу. 

— Милая, ничего страшного. В кулинарии нет ничего сложного. Всё приходит с опытом. — улыбаясь говорит она, продолжая выкладывать овощи и мясо, а я даже со спины вижу её улыбку. 

И вот, почему-то её слова про опыт, кажутся мне имеющими скрытый подтекст. Она, определенно, намекает на недавнюю сцену.  Зажмуриваю глаза и шепчу отборные словечки в свой адрес, пока она не видит. 

— Хочешь, научу готовить любимое блюдо Чонгука? — спрашивает она, резко оборачиваясь с огромным пучком лука в руках. 

Тут же опускаю голову, когда встречаюсь с её глазами. Я хочу раствориться на месте, лишь бы она не смотрела на меня. И что она сказала? Любимое блюдо Чонгука?  Конечно, такой приём в арсенале мне не помешает, чтобы однажды замолить перед ним какой-нибудь грешок, но не слишком ли это? 

Во мне будто борются две личности, одна по прежнему пытается откреститься от всего, что касается семьи и привязанностей, а другая, новая, отчаянно жаждет узнавать и поглощать. Эта часть меня когда-нибудь приведёт к кончине мою душу, но сейчас, я слишком уязвима, поэтому слабо киваю. Надеюсь, матушка не станет ни о чем расспрашивать. 

— Он очень любит «манду» (корейские пельмени) — продолжает она, подходя ко мне, и я нерешительно поднимаю глаза. — А ты что любишь? 

— Я тоже. — пищу, боясь дышать. 

Её глаза пропитывают меня тёплом, и я не могу пошевелиться, чтобы не спугнуть и не потерять эту нить. Мне даже кажется, что она незаслуженно ласкова со мной. 

— Девочка моя, сейчас мы сделаем самые лучшие во всей Корее манду для тебя и нашего Гукки. — радостно говорит она, обнимая меня, а я перестаю дышать вообще.  Во-первых, потому что она всё-таки меня обняла, а значит не расстроена. А во-вторых, потому что «нашего Гукки».  

Господи, что она имеет ввиду, называя его нашим? Я не претендую на него!   И мне как можно скорее нужно внушить это себе. 

— Ты её задушишь. — насмешливый голос Чонгука, вошедшего в кухню, заставляет матушку отпустить меня. 

— А ты не ревнуй! — хохочет она, щипая его за нос. 

Перевожу умоляющий взгляд на Чонгука и отвешиваю челюсть, когда он подмигивает мне.  Эта семейка доведёт меня до сумасшествия, честное слово. 

Чонгук зачесывает на затылок влажную чёлку и, с улыбкой, проходит к столу, чтобы присесть, слегка задевая меня плечом и проводя рукой меж моих лопаток. Вздрагиваю и едва не взвизгиваю, затыкая рот ладонью.  Кажется, и он выучил мои повадки за время совместного проживания. 

— А где отец? — непринужденно спрашивает он, усаживаясь на угловой диванчик за столом. 

— В Японии. Он там уже неделю, и я скоро к нему полечу. — отвечает матушка, всучивая мне в руки миску и показывая в сторону рабочего стола, чтобы я насыпала муки для теста. — Мне так было скучно сидеть дома одной, поэтому решила погостить у вас пару дней. 

Перевожу круглые глаза на Чонгука и замечаю его хитрую улыбку. Полагаю, мы думаем об одном и том же. Спать эти пару дней нам придётся вместе. И как бы я не отнекивалась, Чонгук оказался в выигрыше в этот раз. 

Раздосадовано выдыхаю и засыпаю муку в миску, слушая как матушка рассказывает про поездку в Японию. Она говорит, что очень ждала её, чтобы посетить какое-то мероприятие фармацевтов, а ещё, она вручает большой кусок мяса Чонгуку, чтобы он мелко нарезал его для фарша. 

Весь обед, который плавно перетек в ужин, не могу смотреть в её глаза. Мне так неловко, что боюсь, это чувство никогда меня не покинет.  Матушка просит сходить с ней завтра по магазинам, а я молча киваю. Я бы не смогла отказать в любом случае, но оставаться с ней наедине, всё равно что пройти по шаткому канату, поэтому надеюсь на помощь Чонгука. 

— Мам, такие вкусные манду! — восклицает Чонгук, отодвигая тарелку. 

Он слопал три порции, и теперь вряд ли сможет пошевелиться. Это заставляет меня улыбнуться. Так по-детски. Он всегда выглядит ребёнком перед ней. 

— Скажи спасибо своей жене. Тесто получилось таким нежным только благодаря её рукам. — отвечает она, поглаживая меня по плечу, а я расширяю глаза и смотрю на Чонгука.  Он облизывает губы и растягивает их в улыбке. 

— Обязательно скажу. — тихо соглашается он, незаметно подмигивая. 

Меня пробивает разрядом тока, и я стискиваю в руках салфетку. Раньше меня совершенно не беспокоили чьи либо намеки, но сейчас моё сердце предательски ёкает. Ненавижу слабачку внутри себя. 

— Мне нужно завтра очень рано встать, чтобы закончить кое-какие дела в компании, поэтому давайте ляжем пораньше. — глубоко вздыхая, говорит матушка, и от её спокойного и тёплого тона, я немного расслабляюсь.  Наверное, мне не стоит слишком переживать, потому что она добрая и ласковая. Рядом с ней я плавлюсь как масло. 

Когда Чонгук уходит в комнату, я помогаю ей вымыть посуду и убрать остатки еды в холодильник. Мне нравится заниматься с ней домашними хлопотами. Я в очередной раз завидую Чонгуку.  

—Дженни, мне неловко об этом говорить, но...  Я слышу тяжелый вздох позади себя, и замираю с намыленной тарелкой в руках. Сглатываю и медленно опускаю её в раковину. Готовлюсь, что сейчас вся жизнь пролетит перед глазами. 

— Чонгук с детства очень тактильный мальчик. Однажды он перепугался из-за одной девочки, и после этого долго не мог спать один. Он думал, что она умерла из-за него, поэтому мне приходилось каждую ночь обнимать его и успокаивать. 

Я с трудом понимаю её слова, и оборачиваюсь, чтобы переспросить, но она сама подходит ко мне, и кладёт руки на плечи. 

— Знаешь, он даже выпросил на своё день рождение плюшевого розового зайца, а потом подарил его ей. — грустно посмеиваясь, продолжает она, а я чувствую как тяжелеют мои руки и ноги.  В груди нарастает ком, и я не могу поверить её словам. Этого просто не может быть. Таких совпадений не бывает, или я попала в параллельную вселенную. 

— Зайца? — переспрашиваю, на всякий случай. 

— Да. Позже я узнала, что у бедной девочки случился приступ астмы. Так бывает в детском возрасте, когда ребёнок не получает достаточного внимания или его что-то тревожит. 

Я часто моргаю, и воспоминания моего детства пронзают меня. Моя мать всегда холодно со мной разговаривала и когда я случайно разбила велосипед, накричала и отшлепала. Наверное тогда, из-за того что я ревела навзрыд, и случился первый приступ. Но я не помню никого рядом с собой в тот момент. Помню только, что она ушла в бабушкин дом, а я одна осталась во дворе. С возрастом приступы прекратились, но два года назад вернулись и стали настолько сильными, что я едва не умирала, задыхаясь. Психолог сказала, что это нервное расстройство, и вылечиться я смогу только поборов свои страхи. 

— А что случилось с той девочкой? — дрожащим голосом спрашиваю, когда выныриваю из воспоминаний. 

Матушка кажется грустной, и поникшей, и на секунду мне чудится, она скажет, что та девочка всё-таки умерла. И это будет правдой, потому что той меня больше не существует. Её убили два года назад. 

— Я не знаю. Чонгук искал её. — вздыхает она, отпуская мои плечи и осторожно обхватывая ладони. — Но я рассказываю это, потому что не хочу чтобы ты сторонилась Чонгука. Он кажется очень настойчивым, но это не так. Ему просто необходимо касаться человека, которому он доверяет. Наверное, он просто боится потерять людей, как и ту девочку. 

Я еле сдерживаюсь, чтобы не выпустить слёзы, и пряча все свои эмоции, быстро киваю. Не могу поверить в то, что знакома с Чонгуком с самого детства и каждую ночь обнимаю его зайца. У меня просто не укладывается это в голове.  Я помню, как он учил меня кататься на велосипеде. Помню как мы сбегали к озеру и подсматривали за рыбаками. Помню как он держал меня за руку, чтобы я не упала, когда шла по высокому бордюру. Я помню это всё. Но лишь теперь понимаю, что это был он, а не безликий мальчик из моих детских снов. 

— Дорогая, не бойся Чонгука. Ему необходимо дотрагиваться до того, кому он доверяет. — матушка обнимает меня и целует в щёку, а я не могу пошевелиться. 

Она мне это рассказала, потому что видела мои перепуганные глаза, когда Чонгук прижимал меня к стене. Я действительно испугалась тогда, но я боялась не его. Я боялась себя. И сейчас я боюсь себя ещё больше. Мой мир только что перевернулся с ног на голову, и я не знаю, что теперь мне делать. 

Матушка раскладывает вымытую посуду в шкафчики и мягко улыбается, желая добрых слов. А я, как в тумане, на ватных ногах, плетусь к себе в комнату. Не уверена, что смогу дожить до утра, потому что совершенно не могу дышать. Хочу разреветься так сильно, как в детстве из-за разбитого велосипеда. Я помню, что тот мальчик, маленький Чонгук, разбил его. Он наехал на камень, когда показывал как нужно ездить, и упал. Кажется тогда и поцарапал свою щёку об ветку. Эти воспоминания нещадно раздирают моё сердце, и оно обливается кровью. 

Нахожусь в прострации и не сразу замечаю, что меня хватают за руку и тащат в другую комнату, когда почти вхожу в кладовую.

— Ты что, забыла, что сегодня мы спим вместе? — спрашивает Чонгук, закрывая дверь, а я не могу смотреть в его лицо

.  Я не удержу внутренний шторм, если увижу улыбку из детства. Именно эта улыбка придавала мне сил, чтобы жить. 

—Дженни, ты плачешь? — спрашивает он, когда обхватывает мою голову своими большими ладонями и поднимает, чтобы рассмотреть. 

Сжимаю пальцы в кулаках и зажмуриваю глаза, изо всех сил сдерживаясь. 

— Что случилось? Мама что-то тебе сказала?  Я слышу беспокойство в его голосе, и его хватка слабеет. Мотаю головой и всхлипываю. Я не могу ничего ответить, но не хочу, чтобы он что-то спрашивал у неё. 

— Не уходи, — глотая ртом воздух, шепчу и хватаюсь за его руки, когда он отпускает меня.  Мне чертовски страшно. Мне страшно, что больше никогда не смогу его отпустить, если открою глаза. Но мне так же сильно хочется на него посмотреть. Хочется, чтобы он просто был рядом. 

— Малыш, не плачь. Всё хорошо. Я с тобой. — хрипло шепчет он, заключая меня в объятья и утыкаясь подбородком в мою макушку.  Дрожу и всё-таки пускаю слёзы. 

Это он...

Это действительно он. И его любимый ментол, стал и моим любимым. Меня успокаивает этот запах, и успокаивает тепло Чонгука. Я не сопротивляюсь и следую за ним в кровать, когда он ведёт меня за руку. Он укладывает меня на своё предплечье и укрывает одеялом. Я чувствую его тёплые ладони на своей спине, а на лице его дыхание, и мне не хочется этого прекращать. 

Никогда...