Одержимый

Я злобно скалюсь, когда прижимаю к стене хрупкое тельце. У меня сводит зубы от злости, и я хочу вырвать её наивные глазёнки.  Господи, как мне вдолбить в её пустую голову хоть каплю мозгов? 

Миён кряхтит, и её веки подрагивают, еле сдерживая слёзы.  Ко мне, на задний двор колледжа, притащила её Инха, потому что на оставшихся парах она старательно избегала меня.

Я не могу поверить в то, что Миён променяла важную тренировку на пустую болтовню с каким-то смазливым уродом. Мне плевать, что Чонгука считают идеальным красавчиком. Для меня он самый уродливый придурок. 

— Миён, скажи мне, что творится в твоей бестолковой голове? — рычу я, сжимая обеими руками воротник её блузки.

Я так сильно хочу встряхнуть её, но сдерживаю себя, чтобы получить хоть какой-нибудь вразумительный ответ. Потому что её молчание выбешивает меня всё больше. 

— Миён, почему ты соврала? — вмешивается, стоящая позади меня Инха. — Нам Тэхён рассказал, что ты была на их тренировке. 

Я знаю, Инха обижена и тоже злится, но её злость и на миллиметр не стоит на ровне с моей. Миён прячет от меня глаза, опустив голову, и мне хочется впечатать её в стену. Она столько трепалась с Чонгуком, с которым прежде и парой фраз не перекидывалась, а передо мной будто разучилась говорить. 

— Я тебя придушу, если ты не ответишь. — сквозь зубы шиплю, когда она поднимает на меня, наполненные слезами, глаза. 

На секунду, мне становиться её жаль, потому что я замечаю в них отчаяние. Мне знакомо это чувство. Меня точно так же прижимали к стене моей старой школы, и я точно так же смотрела на моего обидчика. Отступаю на шаг и ослабляю хватку, чувствуя, как из-за воспоминаний в груди начинает гореть. Перед глазами появляется пелена, и я пытаюсь проморгаться.  Возможно, я слишком жестока. Никогда не думала, что буду поступать так же, как и со мной. Но Миён по прежнему молчит, пуская слёзы. 

— Ты такая дура. Он играет с тобой. 

Голос Инхи вырывает меня из пропасти, которая уже успела зацепиться за меня и едва не утащила. Не ожидала, что она воспринимает ситуацию таковой, какой она и является. Я делаю глубокий и болезненный вдох и перевожу на неё взгляд. Вижу как она раздавлена. Она считала нас троих лучшими подругами, но я единственная прекрасно понимала, что никакой дружбы не существует. 

— Я просто подумала... — всхлипывает Миён — Я хотела... 

— Ты подумала, что гребаный красавчик важней соревнований? — я больше не сдерживаю себя. Кричу на неё во всё горло. Ненавижу непостоянных людей. Хочу вышвырнуть её прямо сейчас из команды и из своей жизни. Но я понимаю, что её глупое сердце предало её точно так же, как и она нас с Инхой. 

Снова хватаю её за воротник и притягиваю к себе. Она жалкая, настолько, что я не могу больше кричать. У меня нет даже сил, чтобы удержать её. 

— На этот раз, тебе сойдёт это с рук. Мне похер чем ты будешь заниматься и с кем, но на тренировках и матчах ты обязана присутствовать. Поняла? — на одном дыхании чеканю я приказ и выпускаю её блузку из своих рук. 

Не хочу больше участвовать в этих разборках. Не хочу становиться своим же кошмаром.
Не хочу смотреть на неё.

Своей слепой влюбленностью она напоминает мне мать. Молча разворачиваюсь и ухожу. Я не жду, что Инха пойдёт за мной. Скорее всего, она ещё долго будет разговаривать с Миён. Будет утешать её и объяснять, что нужно осторожней себя вести с подобными придурками и ценить нашу дружбу. Инха мягче меня. И я наверняка знаю, что она понимает Миён намного больше чем я. 

Когда уже стою на автобусной остановке, мой телефон пиликает, оповещая о пришедшем смс. Нарыв его в рюкзаке, разблокирую и читаю извинения от Миён. Она клянётся не пропускать тренировки и просит прощение за Чонгука. Я недовольно фыркаю при упоминании его имени. 

Будто он что-то значит.  Почему она думает, что я злюсь именно из-за него? Мне глубоко фиолетово до него. Меня просто это всё злит, вот и всё. Блокирую телефон и закидываю обратно в рюкзак, когда несколько больших капель падает на экран. Поднимаю лицо к небу и, жмурясь, принимаю небесные капли. Козырёк на остановке отсутствует, и я вообще не понимаю смысл этой остановки без него.  Неужели власти города совершенно не занимаются обустройством улиц, распихивая городской бюджет по собственным карманам?  Дождь усиливается, и я больше не могу рассматривать серые массивные тучи. Я медленно промокаю, а следующий автобус приедет ещё не скоро. Из-за Миён я пропустила свой, и это бесит меня ещё больше. Я люблю дождь, люблю ощущать на себе его капли, но яркий разряд молнии и громкий раскат грома заставляют меня сжиматься. Мне становится трудно дышать, и всё вокруг моментально темнеет. Я восхищалась раньше грозой, наблюдая за красивыми стрелами на ночном небе из своего окна, а теперь... После той ночи, гроза является для меня катализатором. Словно переключатель в моём мозгу, который запускает необратимый механизм. 
Моё тело начинает мелко дрожать, и я чувствую крупные струи холодного дождя, которые щекотно обнимают меня от самой макушки, струясь вниз по волосам и под ними. Пытаюсь ровно дышать и закрываю глаза, чтобы не видеть вспышек. Но гром я, всё равно, слышу и вздрагиваю каждый раз. Легкие сжимаются, и мне всё трудней сделать новый вдох. Судорожно ищу вслепую в рюкзаке единственное, что мне сможет помочь, но горячая рука перехватывает моё запястье. 

— Садись в машину. 

Из-за залитых дождем глаз не могу разглядеть лица, но точно знаю кому принадлежит этот голос. Я ненавижу его, но какая ирония, именно этот человек спасает меня от пропасти сейчас. Чонгук не ждёт пока я отвечу, он тянет меня к своей машине и открывает пассажирскую дверь. 

Я молчу.
Просто сажусь и вытираю мокрое лицо. Не понимаю, дышу я сейчас или нет, но чувство безопасности медленно пробирается к лёгким, освобождая их от удушающих спазмов. 

— Ты глухая, что ли? — раздраженно ворчит он, садясь в машину и заставляя автомобиль зареветь, и резво дёрнуться с места. 

Я молча смотрю на него, и не понимаю, что конкретно он имеет в виду. Ведь он больше ничего не говорил, после того как забрал меня с остановки. 

— Я кричал тебе и сигналил. — шипит он, бросая на меня короткий и гневный взгляд.  Он злится? 

Это я должна кричать на него. Это я должна обвинять его в том, что он пудрит мозги моему запасному защитнику. Продолжаю молчать и крепче вцепляюсь в дверную ручку, потому что Чонгук безжалостно давит на газ и резко выворачивает руль на перекрёстках, заставляя меня выскальзывать из сидения. Я стараюсь не показывать своего страха и украдкой осматриваю его. Волосы слегка намокли, как и плечи синей толстовки. В ней он кажется огромным. Даже кулаки кажутся слишком большими, когда он яростно сжимает пальцы на руле, совершая манёвры.

— Язык проглотила? — уже спокойней спрашивает он, спустя какое-то время, останавливаясь на светофоре. А я пытаюсь вспомнить, что вообще он спрашивал до этого, потому что совсем потерялась и забылась, рассматривая его напряженный профиль и побелевшие костяшки на кулаках. 

— Нет. Я не слышала. — хрипло отвечаю, и отвожу взгляд в боковое окно. 

Я слышу, как он ухмыляется, но не решаюсь повернуться вновь, предпочитая рассматривать запотевшее стекло. Я замёрзла, и тёплый поток из отверстий в панели приятно обдувает мои руки и лицо. Чонгук видит, как я тянусь к теплу и поворачивает какой-то переключатель, из-за чего тёплый воздух начинает дуть активней.
Не скажу ему спасибо — я не привыкла, но я благодарна. В лифт мы заходим также молча, я лишь здороваюсь с улыбчивым пожилым консьержем, в то время как Чонгук ограничивается только кивком. Пока поднимаемся наверх, стараюсь не встречаться с ним взглядом, поправляя влажные волосы и одежду. Горячий чай и душ приведут в порядок не только мой организм, но и душевное состояние. 

Ненавижу холод. Я не сразу замечаю изувеченный кодовый замок на входной двери из-за спины Чонгука, когда он громко материться и влетает в открытую дверь. Вхожу следом и с опаской осматриваюсь. Вся квартира перевёрнута вверх ногами. Коллекционные статуэтки и дорогие вазы разбиты, а вещи и какие-то бумаги разбросаны по всему полу. Я замираю посередине гостиной и задерживаю дыхание. Слышу только гул собственной крови и тарабанящее сердце, пока наблюдаю как Чонгук спешно осматривает комнаты и злобно рычит. Я не слышу, что он говорит, но понимаю, что он переполнен яростью и собирается куда-то уйти. Хватаю его за рукав толстовки и, непривычно вымученным голосом, прошу, когда он проходит мимо меня к выходу. 

— Стой! 
— Жди здесь. — сквозь зубы шипит он, выдергивая свою руку. 

Мои пальцы болезненно выворачиваются и впиваются в ладони, продолжая держаться за то, чего уже нет в их хватке. Чонгук теряется из моего поля зрения слишком быстро, и я чуть не оседаю на пол от ужаса, который охватывает меня. Я не нуждаюсь в чьём либо присутствии, но прямо сейчас, моё сердце отчаянно нуждается в Чонгуке. В том самом Чон Чонгуке, которого оно ненавидит всем нутром.На долю секунды я собираю всю свою оставшуюся силу и несусь в кладовую. Там уже побывал Чонгук, а значит она пуста от посторонних. Закрываю дверь и, прижимаясь к ней спиной, роюсь в своём рюкзаке, чувствуя как кислород уже заканчивается в легких. Когда нахожу лекарство, подношу флакон ко рту и медленно втягиваю. Прохладная и мятная дымка проникает в организм и ослабляет жжение. Твердость в грудной клетке постепенно отпускает, и теперь я могу закрыть глаза и присесть, чтобы хоть чуть-чуть расслабится. Только сейчас, когда мне немного стало легче и я открыла глаза, замечаю что моя «комната» так же перевёрнута вверх дном. Не знаю, кто и зачем это сделал, но нервно вскакиваю и несусь к чемодану. Там спрятана единственная ценная для меня вещь. Эта вещь имеет самую живую и тёплую душу. 

Мой зайчик «Банни».

У меня наворачиваются слёзы, когда нахожу его целым и невредимым. Я прячу его здесь от Чонгука, но это также, возможно, и спасло его от грабителя. Я вздрагиваю и затаиваюсь, когда слышу шорохи в квартире. Кладу обратно зайца и хватаю с пола тяжелую гантелью, подходя к двери. Раньше они лежали на полках и выглядели маленькими и легкими, но в моей руке одна из них кажется практически неподъёмной. Шорохи за дверью приближаются, и я напрягаюсь, сжимая в обеих руках гантелью и занося её над головой, чтобы в нужный момент оглушить ею взломщика. Я почти успеваю совершить задуманное, когда дверь открывается, но Чонгук ловко уворачивается, подставляя предплечье под удар. Я не замечаю как из глаз текут слёзы, роняя тяжелый металл. Хватаюсь в его руку и скулю. Мне чертовски страшно, и его шипение на меня из-за удара нисколько не пугает. Я дьявольски счастлива, что это он, а не кто-то другой. 

— Прости. — еле слышно произношу дрожащим голосом и тру его руку в месте ушиба. Я не могу смотреть ему в глаза, не хочу показывать своей слабости, но он выдыхает и обхватывает мои плечи. Я практически не разбираю его слов, и он повторяет их снова, добавляя единственное, после которого я замираю: 

— Малыш, возьми несколько вещей. Мы сейчас поедем к моим родителям. 

Видимо Чонгук понял, что говорить мне что-либо бесполезно, поэтому и называет меня так. И это действует. Это действительно действует, потому что я подняла на него свои круглые глаза и чётко воспринимаю информацию. 

— Сегодня мы будем ночевать там. Слышишь? — его голос сейчас мягкий и струящийся, и я киваю проглатывая слёзы. Они больше не льются, осталась лишь дрожь в руках, пока Чонгук успокаивающе поглаживает мои плечи. Когда я без разбора кидаю в спортивную сумку, попавшиеся под руку вещи, Чонгук говорит, что на камерах в подъезде ничего практически не видно, потому что человек, который взломал квартиру был в кепке и капюшоне. Старый консьерж даже не обратил на него внимания, пока уплетал свой обед. Чонгук говорит, что разберётся с этим позже, и торопит меня, поднимая с корточек за локоть.  Он тянет меня прочь из квартиры, и набрав кому-то, прижимает плечом телефон, пока вызывает лифт. Мне немного больно от его сильных пальцев на моём локте, но именно эта боль и его хватка не дают разгореться пожару в моих легких, поэтому я покорно следую за ним в кабинку лифта и позже в машину.

— Испугалась? — спрашивает Чонгук, показывая на ремень безопасности, чтобы я пристегнулась, когда мы оказываемся в машине.  Я киваю и пытаюсь при этом держаться стойкой и сильной, выполняя его немую просьбу. 

— Я думала, что ты уйдёшь и бросишь меня там. — слова слетают с моего языка прежде, чем я успеваю их осмыслить. Я не хотела рассказывать ему, что больше всего испугалась, когда он оставил меня одну в разгромленной квартире. Он не хило потрепал мне нервы тогда. 

— Возвращаться на место преступления так скоро слишком глупо. Я был уверен что в квартире кроме нас никого, поэтому пошёл проверить камеры наблюдения. — тут же отвечает Чонгук, поворачивая ключ зажигания и не давая мне опомниться даже от собственных слов. Я замечаю легкую улыбку на его лице и думаю, что он чувствует себя довольным, что я всё же хоть как-то завишу от него. Некое смущение обдаёт меня жаром и я отворачиваюсь, сжимая пальцы.  Боже, почему моя жизнь такая сложная? В книгах и фильмах про принцесс рассказывается о сказочных событиях, но моя судьба принцессы лежит через колючие и ужасные терни.  Мы едем молча почти всю дорогу. Кажется, Чонгук спокоен, потому что машина неспешно плывёт по мокрой трассе, а дворники часто мелькают перед глазами, вызывая у меня своими монотонными движениями сонливость. Я успокоилась, и теперь чувствую дикую усталость. Паркуясь в уже знакомом мне дворе, Чонгук просит не рассказывать матери о случившемся. Я прекрасно понимаю, что она будет переживать, поэтому соглашаюсь и следую за ним к двери, стараясь сосредоточится на спине, впереди идущего Чонгука, чтобы не реагировать на гром и молнии.В прихожей зоне нас встречает матушка Чон Хани и господин Чон Джихёк, крепко обнимая и меня и Чонгука. Мне хочется расплакаться от одного только их ласкового тона. Я так соскучилась, хотя не видела их всего несколько дней. Матушка оставляет на моей щеке поцелуй и сразу же заключает в объятья мою ладонь. Она ни на миг не отпускает её, даже когда Чонгук уносит мою сумку наверх. 

— Чонгук сказал, что вы погостите у нас пару дней. Я так обрадовалась. — нежно говорит она, утягивая меня в гостиную к большому столу, который подготавливает к ужину взрослая женщина в белом фартуке.
Я запомнила этот дом изысканным и великолепным ещё в день помолвки, но сейчас он выглядит очень уютным. Я прячу навернувшиеся слёзы за улыбкой и киваю ей, крепче сжимая её ладонь. 

— Ничего же не случилось? Почему ты такая мокрая? — интересуется она, видимо замечая борьбу с эмоциями на моём лице, да и весь мой образ в целом. — Чонгук! 

Она громко зовёт его, отмахиваясь от мужа, пока он просит её вести себя сдержанней. 

— Он же тебя не обижает? — взволнованно спрашивает она на несколько тонов выше.  У меня практически звенит в ушах и я стараюсь обратить на себя её внимание. 

— Нет-нет, — кручу головой и тяну её руку. — Я просто очень люблю дождь, и поэтому вся вымокла, пока ждала Чонгука около машины. — выворачиваюсь изо всех сил, чтобы не тревожить матушку.

Она кажется расслабляется и мягко поглаживает мою щёку. 

— Дорогая, ты же можешь заболеть. 

Её глаза такие добрые. Они наполняют меня, и мне дышится настолько легко, что я готова взлететь словно птица. 

— Сынок, проводи Тэрин в комнату, чтобы она приняла душ и переоделась перед ужином. — говорит свёкор, и я поднимаю на него удивленный взгляд, а позже перевожу его на застывшего около лестницы Чонгука.

Я думала, он ещё не спустился, но кажется, он слышал, как я оправдывала его. 

Что ж, пусть считает это моей благодарностью.  Глубоко прячу своё замешательство и ненадолго прощаюсь с родителями, уходя за Чонгуком. Он молча проводит меня до комнаты и указывает на мою сумку около кровати. К слову, кровать одна, и обращая на неё всё своё внимание, я просто не в состоянии рассмотреть обстановку вокруг. Я надеюсь, что он что-нибудь придумает для меня, потому что я не лягу с ним в одну постель.  Он уже собирается уходить, когда я, роясь в спортивной сумке, нахожу только нелепые платья и скомканный строгий костюм. 

— Чонгук. — с неохотой зову, поворачиваясь к нему лицом. Как же я ненавижу кого-то просить. Я и так, наверное, задолжала ему, но у меня нет другого выхода. 

— Что, не сможешь самостоятельно включить воду? — раздраженно отвечает он, останавливаясь. 

Я знаю, он считает меня недоделанной королевой неженкой, за которую всю жизнь всё делали слуги. По сути, в чем-то он прав. Я не умею практически ничего. 

— Я не взяла с собой одежды. — сдавленно отвечаю и опускаю голову. Не хочу видеть презрение в его глазах. Я слишком нервничала, когда хватала с пола всё подряд. 

— Ты свалила целую кучу шмоток в эту гребаную сумку, и там нет одежды?! 

Я слышу сарказм в его голосе, а ещё слышу, как он цокает и шагает ко мне. 

— Я... — сжимаюсь, в ожидании крика или чего-нибудь подобного, но он просто проходит мимо меня и заходит в гардеробную, выныривая оттуда буквально через несколько секунд с хлопковыми пижамными штанами на завязках и большой чёрной футболкой в руках. 

— А ты, оказывается, очень убедительно умеешь врать. — ехидно бросает Чонгук, протягивая мне вещи.  Мне хочется вспылить и швырнуть их ему в лицо, но я молча принимаю. Знаю, он намекает на мои отмазки перед матушкой, но я слишком сильно уважаю её, чтобы рассказывать истинные отношения между мной и её сыном. 

*****

Матушка заливисто смеётся, рассказывая истории из детства Чонгука, и я поддерживаю её смех. Может не так звонко и чисто, но зато по-настоящему и искренне. Мне нравится её смех. Он похож на звон небесных колокольчиков, и я наслаждаюсь им, лучезарно улыбаясь. Господин Чон тоже громко смеётся, похлопывая сына по плечу, а Чонгук кажется надутым. Он злится, об этом свидетельствуют его красные щёки. Рассказы про детство всегда неловкие. Он бросает на мать гневный взгляд, но всё равно улыбается, хоть и пытается это скрыть.В этой семье так тепло и уютно, и я не знаю как вообще существовала прежде. Мне хочется раствориться в этом доме и впитать каждой клеточкой своей души это тепло. 

— Ты знаешь, каким он был неугомонным? — хохочет матушка, подкладывая мне в тарелку побольше мяса. — Чонгук растерял свои молочные зубы ещё до того, когда пришло время им выпадать. 

Я перевожу взгляд на Чонгука и встречаюсь с ним глазами. Боже, это так забавно. Я ещё ни разу не видела его таким смущенным и домашним. Он ходил в душ после меня, и его ещё влажная челка небрежно спадает на лоб. Но она не может прикрыть его наполненные различными чувствами глаза. Даже придурки становятся домашними зверьками перед семьей. 

— А помнишь, как он спрашивал, когда фея принесёт ему деньги за потерянные зубы? — подхватывает свёкор. 

Я не отвожу взгляда от Чонгука, на некоторое время, задумчиво всматриваясь. Он тоже смотрит мне точно в глаза. Мы сидим напротив, и я пытаюсь справиться с наваждением, когда наблюдаю его улыбку. Не понимаю, меня охватывает давно забытое чувство детской радости. Оно так старо, что я практически не помню, что это такое. Он расслабляет щёки, и его улыбка понемногу пропадает, видимо как и моя, потому что я ощущаю как перестаёт неметь лицо от неё. Не знаю, о чем думает Чонгук, но я почему-то вспоминаю детство с ребятней, проведённое у бабушки в Тэгу. Мы все тогда верили в зубную фею. И каждый хвалился монетами, которые находил утром под подушкой. 
Я скучаю по тому времени, скучаю по друзьям и скучаю по бабушке.

— Дорогая, ты такая милая в одежде Чонгука. Вы очень хорошо смотритесь вместе. — шепчет мне на ухо Матушка, заставляя расширить зрачки и опустить голову. 

Мне неловко от её слов. Я знаю, она мечтает, чтобы наш брак стал таким же счастливым, как и их с Господином Чоном, но я не та невестка, которую она заслуживает. Возможно, такому придурку как Чонгук, и годится стерва вроде меня, но только не матушке. Я не предел мечтаний. И уверена, что узнай она о моей тайне двухлетней давности, разочарование во мне поглотило бы её. Она не смогла бы больше смотреть с таким тёплом в мои глаза. Мне страшно от этих мыслей, и я прячу под стол дрожащие руки. 
Никто и никогда не узнает об этом.

  В своё время отец позаботился, чтобы всё осталось тайной. Ему следовало, как любящему родителю, поступить иначе, но он выбрал скрыть правду, чтобы не пятнать фамилию. Я не виню его в этом, но с тех пор мы отдалились. Не могу сказать, что это моя инициатива, потому что именно я перестала чувствовать от него тепло, а не наоборот.  После ужина помогаю матушке убрать со стола и вымыть посуду. Я наслаждаюсь временем, проведённым вместе с ней, и не хочу уходить в комнату Чонгука. Мне неудобно просить отдельную спальню, потому что знаю, что она начнёт возражать и всё равно положит нас вместе. Я искренне радуюсь, что она отпустила прислугу, пожелав побыть со мной подольше.  Она спрашивает про учебу, и я не знаю, правильно ли поступила, сказав, что учусь вместе с Чонгуком. 

— Правда?! — её удивленный и счастливый голос вливается в меня словно горячее молоко, когда она чуть не выранивает намыленную мною тарелку. — Это же здорово. Мне Гукки ничего не говорил.

Боже мой, это милое прозвище любимого ею сына, пускает по моей спине шквал мурашек. Как же я хотела, чтобы для меня придумали такое же. Прямо в этот момент, я будто живу не своей жизнью, а жизнью Чонгука. И мне немного стыдно перед ним за то, что я нагло ворую внимание его матери. Потому что от своей я не получила совершенно ничего, кроме ужасного характера и холодных желтых глаз впридачу с высоким ростом и бледной кожей. Матушка целует меня в щёку и желает сладких снов, провожая до комнаты сына. Она буквально впихивает меня внутрь, подходя к кровати и, так же, чмокая щёку лежащего на ней Чонгука, спешно уходя затем. Чонгук лежит поверх одеяла, полусидя и ковыряется в телефоне, а я продолжаю мяться, дожидаясь когда стихнут шаги за дверью.  Я только сейчас замечаю огромное окно в пол, через которое пробиваются яркие вспышки грозы, освещая комнату намного сильней, чем включенный ночник на тумбочке около Чона. Меня охватывает немой страх повторения неприятных ощущений и воспоминаний, и я не могу сказать ни слова. Шторы настолько прозрачные, что я могу разглядеть мокрые полосы на стекле сквозь них. 

— Ты будешь спать стоя? — не отрывая глаз от телефона, спрашивает Чонгук, и я вздрагиваю от его голоса.На мгновение я выпала из реальности, стараясь выкинуть из головы прилипчивые воспоминания. 

— Дай мне подушку и одеяло. — пытаюсь сохранять голос ровным и спокойным, чтобы не выдавать волнения. 

Я реально готова спрятаться от этих вспышек и грохота под его боком. Господи, до чего же я трусливая слабачка, что ищу защиты у человека с которым состою в обоюдной ненависти. 

— Будешь спать на полу? 

— А ты предлагаешь лечь с тобой? Или уступишь мне кровать? — тут же фыркаю и огрызаюсь. Я уже говорила про нашу любимую манеру общаться вопросами, только сейчас это меня злит, потому что я итак на взводе.

Он поднимает глаза и часто хлопает ресницами, видимо, решая, что я сморозила чушь. А я яростно прожигаю в нем дыру, укладывая на груди руки. 

Твою же, я не надела лифчик, так как он промок до нитки, и теперь ощущаю себя чуть ли не полностью голой, потому что из-за нервозности и напряжения мои соски затвердели, и я их очень чётко чувствую. Я почти проваливаюсь под землю, когда понимаю, что секундой ранее, Чонгук смотрел именно на них, и его нахальная ухмылка только подтверждает мои догадки. 

— А как ты объяснишь свекрови своё валяние на полу? — ухмылка не сходит с его лица, и он приподнимает брови, откладывая телефон на тумбочку. — Если ты уже заметила, здесь, так же как и в нашем гнездышке нет замков на дверях, кроме ванной. 

Я тут же оборачиваюсь и устремляю взгляд на дверную ручку. 

Черт, замка и вправду нет.  Я почти издаю стон, когда выдыхаю спертый в груди воздух, разворачиваясь обратно. Не могу сделать и шага, продолжая прикрываться сложенными руками. 

— Мамочка любит заглядывать ко мне по утрам. Она просыпается ещё раньше меня. — игривым тоном добавляет он, убивая во мне всякую надежду. 

Я ненавижу гребанных жаворонков. Как же я ненавижу всё это. Обхожу кровать, и всё ещё ищу хоть какое нибудь оправдание пред матушкой, чтобы не ложиться вместе с Чонгуком, но громкий грохот за окном заставляет меня остановиться и сжаться. 

— Иди ко мне малыш, я спрячу тебя от грозы. — приторным тоном зовёт он и похлопывает по пустому месту рядом с собой, копошась в одеяле и залезая под него. Его издевательства заставляют пылать меня яростью, и я хочу задушить его подушкой. 

— Заткнись. — рычу, ложась на самый край кровати спиной к нему, чтобы как можно дальше находится. 

Его смех на мои слова, выворачивает меня наизнанку, и я хочу сдохнуть, только бы не слышать его. Но чертовы молнии и гром снова остужают мою злость и разжигают пожар в моей груди. Этот затяжной шторм за окном убьёт меня ещё до рассвета, и тогда я смогу с облегчением освободиться от Чонгука. 

— Я думал, это сказки, что все девчонки боятся грозы. — кряхтя говорит Чонгук, и его странное копошение вынуждает меня напрягаться.Он выключает ночник и продолжает возиться, из-за чего матрац раскачивает меня. Ещё немного, и меня укачает и вырвет самым вкусным ужином за последние два года, потому что какой бы ни была еда, в семейном кругу она всегда вкусней. 

— Я не боюсь грозы. — зажмурившись, отвечаю и стискиваю зубы, чтобы не выплюнуть ругательства на его копошения. Меня раздражает то, что я лежу ближе к окну и, тем более лицом, а он не перестаёт нервировать меня. 

— Ага, наверное, поэтому ты так дрожишь. Потому что не боишься? 

Я снова слышу язвительные нотки в его голосе, и поворачиваюсь чтобы снести с его лица самодовольную ухмылку своим гневом, но останавливаюсь, когда из-за очередной вспышки вижу его голую кожу груди. 

— Ты что, разделся? 

Я не узнаю своего возмущённого кричащего шепота. Через меня словно пустили разряд, который обычно бежит по высоковольтным проводам, заставляя их гудеть и дрожать. 

— Не могу спать одетым. — непринужденно отвечает он. — Если хочешь, можешь тоже раздеться, я не против. 

Не вижу в темноте его лица, но чувствую всем своим существом, что сейчас он самодовольно лыбится. Хочу впечатать ему свою ладонь прямиком в щёку, чтобы он попридержал свои пошлые шуточки для кого-нибудь другого. 

— Ты... — сквозь зубы шиплю, но оказываюсь заткнута из-за того, что Чонгук накидывает на меня край одеяла. 

Я настолько в шоке от его действий и слов, что совершенно забываю буквы и как правильно строить их в слога, чтобы внятно изъясняться. 

— Как думаешь, кто взломал квартиру? — спрашивает он спустя вечность тишины.  Не знаю кто и зачем это сделал, особенно, если учесть, что ничего ценного не пропало, судя по быстрому осмотру комнат Чонгуком, но я практически засыпаю, слушая его размышления и согреваясь под одеялом. Меня касается и исходящее от него тепло, и, как ни странно, мне спокойно. Он говорит, что это могут быть и мои враги, но мне совершенно некого назвать для подозрения, потому что в нынешней жизни у меня нет ни друзей, ни врагов. Инха и Миён не в счёт. Я не считаю их ни первым, ни вторым, держа на определенном расстоянии от себя их обеих.  Удивительно, меня убаюкивает ненавистный мною голос. Он также, отвлекает меня от грозы и грома, и я сильнее кутаюсь в одеяло, расслабляясь всем телом. Веки тяжелеют и закрываются, а слова Чонгука превращаются в единую ленту, пронизывающую мою голову, будто влетая в одно ухо, и вылетая из другого. Почему-то, не могу провалиться глубже, и по прежнему слышу его голос, когда уже вижу сладкий детский сон с соседской собакой по кличке «Пончик». 

Спустя некоторое время наступает приятная тишина, разбавленная барабанной дробью по стеклу. Этот шум такой блаженный, но холодное тело, прижимаясь ко мне, вырывает меня из слабых объятий сна. Моя привычка закутываться в одеяло, видимо, заставляет Чонгука мёрзнуть и тянуться к теплу. Не знаю спит он, или нет, но разворачиваю одеяло и возвращаю ему край. Легонько пихаю его локтем, а он жалобно стонет и всё ещё дрожит.

Не понимаю, что в этом такого забавного, но я еле сдерживаю смех. Он как замёрзший щенок прижимается к моей спине.После очередного тычка, всё же отползает. Когда мне удаётся уснуть, всё повторяется снова и снова. В последний раз я уже начинаю злиться и сдаюсь. В этот раз он обхватил мою талию и уткнулся прямо в шею чуть ниже затылка, когда я вернула ему его край одеяла. Я пытаюсь откинуть его руку, но он с силой просовывает пальцы под меня, заключая в плотное кольцо, и что-то бубня. 

— Чонгук, подвинься, мне тесно. — шепчу, совершенно не чувствуя сил, чтобы бороться. 

— Просто спи. Я замёрз, а у тебя завтра важный матч. 

Я широко распахиваю глаза, ощущая, как он притягивает меня ещё ближе и его горячее дыхание согревает кожу моей шеи. Моё сердце начинает учащённо биться, и я боюсь, что теперь совершенно не смогу уснуть. Начинаю ёрзать, и Чонгук легонько встряхивает меня. 

—Дженни, пожалуйста, спи. Я не буду приставать. 

Горячо, в мою шею, произнесенное им, моё имя, разносит мурашки по всему телу, и я цепенею. Его голая кожа груди греет мою спину через одежду, и я не знаю причин слабости моего тела в этом тепле. 

Я очень сильно люблю тепло.

Наверное, даже слишком, потому что я расслабляюсь и закрываю глаза.