3 часть.
Поезд «Москва - Казань» тащился четырнадцать часов.
Четырнадцать часов тряски, чужого храпа и запаха переваренной гречки из титана. Четырнадцать часов, за которые Лиса успела возненавидеть плацкарт так сильно, как никогда не ненавидела ничего в своей жизни.
В Москве она бы села в машину к отцу. Чёрный «мерседес» с тонировкой, водитель в перчатках, на заднем сиденье - бутылка минералки без газа. И через три часа она уже была бы дома. В своей комнате. С кожаным диваном и отдельной ванной.
Но сейчас она не в Москве.
- Девушка, вы выходите? - соседка сверху свешивает седую голову.
- Выхожу, - цедит Лиса сквозь зубы, хотя до Казани ещё полчаса.
Она срывается с места, хватает куртку и лезет в тамбур. Сигарета дрожит в пальцах. Она затягивается глубоко, почти до кашля. Ветер свистит в щели, треплет её тёмные волосы. За грязным стеклом - поля.
Серые.
Унылые.
Бесконечные.
- Тьфу, - выдыхает Лиса в форточку.
Она вспоминает утро. Московский вокзал с высокими потолками и чистыми платформами. Машина довезла её до вокзала за двадцать минут. Водитель, Кирилл, молчал всю дорогу. Просто кивнул на прощание.
- Удачи, Ева.
- Лиса, - поправила она.
- Удачи, Лиса.
А потом был этот поезд.
Платформа. Толпа. Мужик в тапках, который пер поперёк очереди. Бабка с авоськой, загородившая проход. И этот запах. Вокзальный, удушливый, дешёвый.
Поезд замедляется. За окном проплывают гаражи, свалки, бесконечные панельные пятиэтажки. Казань не спешит показывать своё лучшее лицо.
А может, у неё его просто нет.
Ступив на перрон, Лиса первым делом вдохнула.
И пожалела.
Воздух пах углём, выхлопными газами и ещё чем-то кислым. То ли заводы, то ли болота, то ли сам город решил, что маскироваться необязательно.
- Это что за концлагерь? - бормочет она себе под нос, спускаясь по ступеням.
Вокзал старый. Страшно старый. Потолки высокие, но потрескавшиеся. Колонны - когда-то белые, сейчас серые с чёрными разводами. Пол в пятнах, щербинах и жеваной жвачке. Люстра не горит и, кажется, не горела со времён Брежнева.
Лиса идёт по залу, сжимая чемодан. Колёсики дребезжат по плитке.
- Что не так, девушка? - окликает её мент в форме. Сытый, красномордый. Смотрит с подозрением.
- Всё так, - Лиса включает свою лучшую улыбку. - Я первокурсница. Приехала учиться. В ПТУ.
- В ПТУ, - мент окидывает её взглядом. Кожаная куртка. Джинсы. Кроссовки. Недёшево. Но не роскошно. Отец учил: золото не надевать, одежду не мять, лицо не красить. Будь серой мышью.
- В ПТУ, - повторяет Лиса, опуская глаза.
- Проходи, - мент теряет интерес.
Она проходит мимо. На выходе облегчённо выдыхает.
Первый тест пройден.
Привокзальная площадь встречает её грязью.
Буквально. Под ногами - жижа из снега, песка и окурков. Лиса перепрыгивает лужу, чуть не роняет чемодан.
- Мать вашу, - шипит она.
Справа - ларьки с шаурмой, пирожками и прокисшим квасом. Продавщицы в телогрейках перекрикиваются матом. Слева - остановка. Толпа. Автобус плюется чёрным дымом.
- Такси, девушка? - к ней подваливает мужик в вязаной шапке. - Недорого довезу!
- Сколько?
- Куда ехать?
- Улица Гагарина. Общежитие ПТУ.
Мужик чешет затылок. Видно, что адрес не знаком.
- Пять рублей, - наконец выдаёт он.
Лиса закатывает глаза.
- Поехали.
Машина - старая «копейка» с облезлой краской и вмятиной на двери. Сиденье провалено. От салона пахнет бензином, дешёвым табаком и собакой. К счастью, собаки нет. Только пятна на чехле.
- Студентка, значит? - мужик заводит двигатель. Мотор кашляет, чихает и наконец рычит.
- Угу, - Лиса смотрит в окно.
- Из Ленинграда, что ли? Говор у тебя.
- Бывшая ленинградка, - бурчит она. - Теперь никто.
Мужик хмыкает. Не обижается. Нажимает на газ.
Казань плывёт за стеклом.
Хрущёвки. Панельные, серые, бесконечные. В Москве они чередуются с высотками, сталинками, новостройками. Там есть на что посмотреть. А здесь... здесь одни хрущёвки. И старый таксофон на углу. И бабка с сумкой на колёсиках, переходящая дорогу в неположенном месте.
- Москва лучше, - вырывается у Лисы.
- Чего? - мужик не расслышал за шумом двигателя.
- Говорю, погода хорошая, - ворчит она. - Для ноября.
На самом деле погода отвратительная.
Моросит. Сыро. Холодно. Ветер пробирается под куртку, по спине бегут мурашки.
Здесь она трясётся в «копейке» уже полчаса, потому что мужик заблудился.
- Гагарина, говорите? - переспрашивает он в который раз.
- Гагарина, - цедит Лиса сквозь зубы. - Общежитие ПТУ. Я уже говорила. Три раза.
- А, вспомнил! - он радостно жмёт на газ и сворачивает в какую-то подворотню.
Лиса закрывает глаза.
«Зачем я согласилась?» - думает она.
Ей хочется оказаться в Москве. В своей комнате. В своей кровати. Чтобы где-то в коридоре гремел посудой повар, а у дверей стояла охрана.
Но больше всего ей хочется, чтобы рядом был отец. Чтобы он вошёл без стука, как всегда, сел на край кровати и сказал: «Никуда ты не поедешь. Я сам».
Но он не сказал.
И она здесь.
- А с собакой можно в общагу? - спрашивает Лиса, чтобы отвлечься.
- С какой собакой? - не понимает водитель.
- Ни с какой, - вздыхает она.
Общага.
Она увидела её издалека и сначала подумала, что мужик ошибся адресом.
Здание больше напоминало барачную постройку, чем общежитие для студентов. Серое, трёхэтажное, с облупившейся краской на дверях. Ржавые водосточные трубы. Разбитые окна на первом этаже. Внутри - темнота.
- Вы уверены? - переспрашивает Лиса.
- Она самая, - кивает водитель. - Улица Гагарина, двадцать три. ПТУ-шное общежитие.
Лиса вылезает из машины.
Во дворе - качели без одной цепочки. Пьяный мужик на лавочке. Стая голубей у мусорных баков.
- Красота, - бормочет она.
- Пять рублей, - напоминает водитель.
Лиса отсчитывает деньги. Сдачи не ждёт. Просто суёт в грязную ладонь и идёт ко входу, пока он не передумал.
Пахнет кошками и жареной картошкой.
Где-то на втором этаже орёт радио. Кто-то в подвале лупит по тазу. Слышен детский плач, хотя общежитие вроде как студенческое.
Лиса поднимается на крыльцо. Ступеньки прогнулись. Перила трясутся. Дверь тяжёлая, поддаётся с трудом.
Внутри - темно.
Лампочка под потолком мигает, выхватывая из мрака грязную лестницу и стены в граффити. «ПТУ - сила», «Пацаны - наше всё», чей-то телефон с надписью «позвони».
- Контингент, - кривится Лиса.
Она поднимается на второй этаж. Чемодан дребезжит по ступеням. Где-то сверху на неё смотрят.
- Эй, новенькая!
Лиса поднимает голову.
На лестничной площадке стоят три парня. Молодые, грязные, в спортивных костюмах. Один - с цепочкой на шее.
- Чего надо? - холодно спрашивает она.
- Ты из какого города? - ухмыляется цепочка.
- Из вашего будущего, - она проходит мимо, толкнув плечом.
- Ух ты, злая, - смеются за спиной.
Лиса не оборачивается.
Кабинет коменданта находится в конце коридора. Дверь открыта. Изнутри доносится запах борща и сигарет.
Лиса стучит. Не дожидаясь ответа, входит.
- Романова? - тётка в халате с жирным пятном на груди даже не поднимает головы. У неё густые чёрные брови и лицо, которое, кажется, никогда не улыбалось.
- Романова, - кивает Лиса.
- Лиса? - комендантша поднимает голову. Смотрит в её документы, потом на неё. - Родители что, зверей боялись?
- Родители умерли, - ровно отвечает Лиса. - Не боялись ничего.
Комендантша замолкает. Смотрит на неё по-новому. Смесь любопытства и сочувствия.
- Комната двадцать три, второй этаж, - наконец говорит она, протягивая ключ. - Соседки - Зоя и Рита. Бухгалтерский? - заглядывает в бумаги.
- Бухгалтерский.
- Тогда вам к мастеру Кошелевой завтра в девять, - комендантша записывает что-то в журнал. - Собаку нельзя.
- Нет собаки, - врёт Лиса.
- И мужчин нельзя.
- Да ради бога.
- И не шуми по ночам, - комендантша смотрит на неё в упор. - У нас тут тихий дом.
«Тихий дом», - мысленно смеётся Лиса.
Она забирает ключ и выходит.
Коридор длинный, узкий, с запахом хлорки. Лампочки через одну не горят. Пол скрипит.
- Москва, - шепчет Лиса, останавливаясь у двери. - Дура я была, что на тебя жаловалась.
Она вставляет ключ в замок. Тот поддаётся не сразу. Наконец - щелчок, и дверь открывается.
Комната маленькая.
Нет, не маленькая. Крошечная.
Три кровати с панцирными сетками. Три тумбочки, одна без ручки. Шкаф с отломанной дверцей. На окне - тюль жёлтого цвета, выцветшего от времени.
Обои в цветочек. Где-то отклеились, висят лоскутами. Батарея греет чуть-чуть - кажется, в этом доме горячей воды не видели с прошлого века.
Лиса ставит чемодан. Садится на кровать. Панцирная сетка противно скрипит.
Она достаёт сигарету. Открывает окно.
- Эй, новенькая! - кричат с улицы. - Там курить в комнате нельзя, комендантша застукает!
Лиса даже не поворачивается.
Затягивается глубоко.
Выдыхает дым в казанское небо.
- Не застукает, - шепчет.
В этот момент где-то внизу взрывается смех.
Громкий, молодой, беззаботный. Таким смехом смеются те, кому нечего терять. Или те, кто ещё не понял, что терять есть что.
Лиса выглядывает в окно.
Во двор входят парни. Молодые. Громкие. В кожаных куртках и спортивных штанах. Один - высокий, темные волосы, в чёрной косухе. Он смеётся, пинает пустую банку, что-то говорит своим.
Он не красивый.
Нет.
Он какой-то... неправильный. Слишком резкие движения, слишком громкий голос. Так ведут себя мальчишки, которым нужно доказать всему миру, что они существуют.
Но что-то в нём есть.
Что-то, от чего Лиса не может отвести взгляд.
А он в этот момент поднимает голову.
Прямо на её окно.
На секунду.
Зеленые глаза встречаются с ярко-голубыми.
Лиса замирает.
Он не улыбается. Не кривится. Просто смотрит. Так, будто знает её. Будто встречал раньше.
- Эй, Турбо! Ты чего застыл? - окликают его снизу.
Турбо.
Вот как его зовут.