Время гнева

​Рарог был молод и горяч. Он уже встретил свое двадцать четвертое лето. Живая кровь бродила в нем, требуя выплеснуться в безудержных эмоциях и необдуманных поступках.
Пряный запах трав пьянил его, когда он сминал их своим вороным, стремглав несясь через луга. Приближение Купальской ночи усиливало дурман в голове отчаянного князя. Душа его металась как птица в клетке. Да и как же ей было не рваться, когда все думы его были заняты одной единственной девушкой. Он встретил ее впервые пару дней назад, объезжая новый надел – подарок короля Витгольда за усмирение бунта, поднявшегося в нескольких поселениях. Крестьяне и мелкие ремесленники отказывались принимать власть Витгольда, установившуюся после войны Террены с Веллегой.

Девушка оказалась прекрасна своей неуловимой тихой свежестью. Она не была похожа ни на одну из аристократок, дочек терренских богачей, чьи окна всегда были призывно открыты для него томными ночами. Большеротая, с россыпью мелких веснушек на вздернутом, и, пожалуй, чересчур широковатом носе. Медно-рыжая копна вьющихся волос спускалась до талии. В них постоянно путались мелкие еловые веточки и листья кустарников, через которые незнакомка пробиралась, минуя известные лесные тропы.

Сначала Рарог увидел только ее затылок. В поиске прохлады он сам не заметил, как углубился в лес, и теперь чутко прислушивался к говору маленькой нимфы. Она ласково ворковала с кем-то, кто был недоступен его любопытному взору, закрытый ее слегка сутулой спиной с приподнятыми лопатками. Он давно спешился и хотел понаблюдать за ней тайно, завороженный ее низким монотонным голосом, но хрустнувшая под ногой ветка выдала его. Девушка резко обернулась, с руки ее вспорхнул сокол. Рарог чуть было не рассмеялся, увидев припухло-детское личико той, кто всего несколько мгновений назад была неосознанным предметом его жарких мечтаний.

Незнакомка заметила озорные искорки в его глазах и нахмурилась. Ее простое темно-зеленое платье, свободно подоткнутое за пояс, заметно полиняло от множества стирок, а босые ноги были грязны из-за влажной болотистой почвы. Но надменности, с какой она вскинула голову, глядя на Рарога, позавидовали бы особы королевских кровей. Его задело и разозлило такое отношение к себе, все-таки он был хозяином здесь, ему принадлежали эти земли, и он имел право выбирать, кому на них жить и охотиться. А он уже понял, что птица, бывшая в руках девушки, предназначалась для соколиной охоты.

– Чтобы охотиться в этих землях, нужно получить специальное разрешение, – негромко сказал он, угрожающе сделав ей навстречу несколько шагов. Девушка испуганно отступила.

​ – Мы живем в здешних краях очень давно, и никогда с нас его не требовали, – хрипло пробормотала она.

​– А теперь будут, – Рарог снова сделал несколько шагов. Мягко, по-кошачьи, он сокращал расстояние между ними. Он весь напружинился, будто и впрямь, как кот, готовился к прыжку, охотясь на маленькую встрепанную птичку. Не дожидаясь, когда мужчина приблизится к ней еще больше, девушка неожиданно резво кинулась в бурелом. Рарог хотел последовать за ней, но пожалел коня. Вместо этого он вновь забрался в седло и повернул его к ближайшей деревне.

​Найти маленькую мерзавку во что бы то ни стало, думал обозленный неудачей Рарог, оглядываясь по сторонам. Деревня маленькая, не больше двадцати дворов, но живут небедно. Промышляют лесом и охотой, прикинул он.

Жители смотрели на него настороженно, по одежде и посадке признавая в нем господина. Ребятня восторженно улюлюкала, бросаясь под копыта лошади, взволнованная богатым гостем, на поясе которого висел короткий нож с рукоятью, украшенной сверкающими камнями. Вконец раздраженный этим нездоровым любопытством, словно он дикий зверь, выставленный в клетке на потеху горожанам в ярмарочный день, Рарог зычно крикнул:
– Кто здесь разводит соколов для охоты?

Народ разочарованно выдохнул.
– Тарх-охотник нужен тебе, – подал голос какой-то старик, указывая на нужный двор.

Рарог пришпорил коня. Мальчишки бросились с дороги врассыпную, кашляя от клубов пыли, поднятых кобылкой. Спешившись, Рарог небрежно набросил уздечку на плетень. Ему навстречу уже торопился хозяин.

– Милости просим, добрый человек, – засуетился он. – Что же это лошадка у тебя взмыленная такая? Негоже так с животиной обращаться, – подал он знак тут же появившемуся работнику.

– Я смотрю, у вас здесь с лошадьми обращаются лучше, чем с князьями, – усмехнулся молодой человек. – Вели-ка лучше своей дочери принести мне медового кваса, что ты наверняка хранишь у себя в погребе для самых важных гостей.

– Кто ты будешь таков, господин? Прости, не признал.

– Кто я такой? – сузил глаза князь. – Я Рарог – хозяин всех земель в округе и преданный воин нашего славного короля Витгольда.

– Мы много слышали о тебе, господин. Но мало из того было хорошим.

Из-за угла появилась рыжая незнакомка, все это время тихо прислушивавшаяся к разговору отца.

– Говорят, ты не боишься никого под этой луной – ни бога, ни черта, – обратилась она к Рарогу, перебив Тарха.

– Я сам бог! Я сам черт! – надменно обронил Рарог, не разобравший ее интонации.

– А еще говорят, что ты жесток, самолюбив и до безрассудства хладнокровен. Убийство – твоя единственная страсть, – продолжала она, не обращая внимания на слова Рарога. – Но я думаю, ты жалок и труслив, если со своими разбойниками нападаешь на беззащитные деревни. Убиваешь женщин и детей! – уже кричала девушка.

– Моя дочь неразумна и не сдержана в словах, господин, – видя как наливается краской лицо Рарога, сказал хозяин. – Прошу простить ее глупую неосторожность. Нам нечего предложить Вашей милости, лучше Вам обратиться к королевским мастерам, – мягко, но решительно сказал Тарх.

– Это ты называешь глупой неосторожностью? Клевета, смута, неподчинение. Знаешь ли ты, сколько людей уже пошло на плаху за эту, как ты говоришь, глупую неосторожность. А известно ли тебе, что королевским указом я наделен полномочиями вершить суд самостоятельно? Я немедленно могу повесить любого смутьяна на ближайшем суку, – сжал кулаки Рарог. Глаза Тарха расширились от ужаса, и он попытался закрыть дочь собой.

– Я не убивал женщин и детей. Я не грабил селения ради наживы и не казнил ради удовольствия. Как и все вы, я хочу, чтобы настали мир и благополучие в наших краях, – продолжил он спокойнее, обращаясь к девушке.

– Значит, у нас с тобой разные представления о мире и благополучии, князь, – начала девушка, но отец не дал ей договорить.

– Остановись, Озара, замолчи, – потянул он к себе дочь.

Так Рарог узнал имя той, что стало для него судьбой, жестокой насмешкой, погибелью и самой большой радостью. Заносчивая селянка, тренирующая ловчих птиц.

– Я куплю у тебя соколов, старик, – раздув ноздри, бросил Рарог, беря коня под уздцы. – Сегодня же вечером вернусь, – добавил он, глядя на Озару.

Но ни этим вечером, ни следующим оскорбленный словами девушки Рарог так и не появился в деревне. Как в нору, забился в одну из комнат своего огромного дома. Он был выстроен по всем канонам местных мастеров – из соснового леса, с высоким крыльцом и резными наличниками. Однако столичным каменным дворцам, к которым привык Рарог, заметно уступал.
Сначала князь пытался забыть и злые слова, и наглую девчонку, разорив винные погреба на несколько кувшинов лучшего терренского крепленого, которое терпеливо ждало своего часа под землей уже с полсотни лет. Но даже в хмельном тумане он явственно видел перед собой девушку с волосами цвета охры. Хищная птица нетерпеливо подпрыгивала на ее вытянутой руке. Девушка ласково смотрела на него зелеными, как омут глазами, и голосом женщины, которую он когда-то называл матерью, приговаривала: «Мальчик мой, душа моя. Моя гордость, мой сокол. Рарог». Князь сгибал пальцы, пытаясь уцепиться за подол полинялого платья, но хватал один лишь воздух, легко ускользавший из его рук.

С этого вечера Рарог начал искать тайных встреч с Озарой. Он выслеживал ее за деревней или в лесу, где она занималась птицами. Все ее подопечные были небольшого размера и возраста – ястребки и соколята. Тяжелыми беркутами занимался сам Тарх. Озаре было бы не под силу удержать на руке такого мощного ловца.

Двигалась Озара всегда неспешно, избегая резких движений. Рарог наблюдал за ней, прячась за деревьями. Крадучись, словно воришка, переходил с одного места на другое, моля богов о том, чтобы случайное движение ненароком не выдало его. В эти минуты он сам себе казался мальчишкой, которого могут отчитать за совершенную провинность.

К лапкам всех птиц были привязаны маленькие колокольчики. По их звуку Озара узнавала, куда направился ее воспитанник, сорвавшись с перчатки. Одних птиц она хвалила, радуясь их успехам, других журила за леность или излишнюю тяжесть в полете. Из всех соколов самым послушным и сообразительным оказался один. Озара звала его особенным, Инго.
Ее любимец был невероятно быстр. Бросаясь на выпущенную жертву, плотно поджимал к телу лапы с острейшими, как лезвия, когтями. Он вспарывал ими добычу в считанные секунды. Но густой лес не давал ему развернуть свои крылья, чтобы показать всю стремительность, на какую он только был способен. Затаив дыхание, Рарог следил за кружащей в воздухе ловчей и жалел птицу, гнездовьем для которой должны были бы служить высокие горы, а не тесная клетка.

Обычно Озара приступала к тренировкам по вечерам, принимая распорядок дня птиц. В остальное же время она терпеливо чистила клетки, ухаживала за «охотниками». Даже ловко рубила острым ножом с серебряной рукоятью на мелкие кусочки сырое мясо. Шумных компаний девушка сторонилась, уходя в привычный лес. Здесь среди подлеска она отыскивала душистые травы, названий которых Рарог не знал. В последнее их «свидание» Озара исколола все пальцы шиповником, собирая его кровавые капли и нанизывая на нитку. Гордому князю невыносимо хотелось выйти из своего укрытия и, крепко прижав к себе юную сокольницу, узнать, на самом ли деле диким медом пахнут ее спутанные волосы, как представлялось ему, пока он думал о ней дни и ночи напролет. Но он не вышел. Побоялся.

Сегодня же, в день накануне Купалы он решился. Решение его было бессвязным и туманным, как и сами мысли, блуждавшие в голове князя, летевшего на своей вороной лошади через душистые луга на праздник в деревню Озары.

Все ее жители до захода солнца торопились искупаться в неширокой петляющей речушке или лесном озерце, пока их оставили русалки. Хозяйки варили обетные каши, поминая предков, а девушки плели венки из дубовых и березовых ветвей, папоротника, ежевики, барвинок и диких роз. Молодые селянки собирались пустить их на воду, гадая о суженом.

Веселый девичий смех и плеск воды разносились в лесу, когда Рарог добрался до озера, оставив кобылку в деревне. В длинных белых рубахах, расшитых по подолу, девушки окунались в воду. Среди них была и Озара. Когда она разбрызгивала капли, любуясь их радужными переливами, или громко хохотала вместе с подружками, грудь Рарога стискивало непонятной тоской.

Для князя вся она была – дитя лесов. Воплощение их первобытной силы, что растекалась по стволам вековых дерев, распирая их своей мощью. Она была нежными клейкими почками весной. Звучала в заливистых трелях соловья в овраге за деревней. Разрывала мир на миллионы осколков дикими воробьиными ночами, когда земля дрожала, сотрясаясь от раскатов грома, насылаемых гневными богами. Плясала далекими зарницами и нещадно била яркими молоньями в плодородную почву, обещая обильный урожай. Она была лучшими воспоминаниями Рарога. Она была в нем, его, принадлежала ему – задолго до их первой встречи.
Ах, как она плясала у взмывающего к небу пламени. Точно сталь в жарком бою. Румянец на ее рдеющих щеках пылал как всполохи огня на боевых щитах. Она кружилась, запрокинув лицо к небу и призывно вскинув руки. Она ждала свою судьбу. Верила в счастье и скорую радость.

Наконец настала самая волнительная часть праздника. Одну из девушек опутали гирляндами из цветов и завязали ей глаза. Так она должна была раздавать подругам венки. Озара зарделась. Рарог видел, как она заламывала пальцы, ожидая, когда придет ее черед. Свежий венок сулил удачное замужество и безоблачную жизнь, а сухой – несчастья и бедность.

Озара зажмурилась, протягивая руку к своему венку, и тут же отпрянула, уколов пальцы.

– Венок твой сух и колюч как ты сама! – зло рассмеялся Рарог, выбравшись из укрытия.

Озара вздрогнула и прижала увядшие цветы к груди.

– Кто он, забравший твои думы? Может, мне нужно найти этой ночью цветок папоротника, чтобы заставить полюбить меня? Или принять чужое обличье? – не унимался Рарог, наступая на девушку.

В ответ Озара молча вскинула подбородок и, не отводя от князя взгляда, бросила венок в костер.

– Вот, значит, как ты со мной, – выплюнул Рарог и неожиданно пронзительно засвистел. С громким гиканьем на деревню со всех сторон понеслись наездники, скрывавшиеся в лесу.

Жарко заполыхали избы, огонь резво перекидывался со двора на двор, слизывал соломенные крыши своими обжигающими языками.
«Клетки, успеть распахнуть клетки», – билась в висках у Озары одна и та же мысль. Ноги несли ее сами собой сквозь колючий кустарник и чертополох. Кусок рубахи остался одиноко белеть на ветке.

Заслоняя глаза от дыма, она бросилась к птицам. Ловчие истошно кричали. Пальцы не слушались Озары. Клетки занимались огнем, металлические запоры жгли руки. Нечем было сбить пламя. Девушка бросилась к своему любимцу Инго, пытаясь опрокинуть клетку на землю. Одно крыло птицы заломилось при падении. Озара обмерла. Горячие слезы лились по ее щекам, но она их не замечала, утирая лицо грязными обожженными ладонями. Она отчаянно упиралась в дверцу, помогая себе ножом. Деревянные прутья крошились под его острым лезвием. Озара ломала их пальцами, скребла и колола, обессиленная в своем отчаянии. Инго тревожно забился, чувствуя скорую свободу. Она осторожно прижала его к груди и, задыхаясь от едкого дыма, бросилась со двора.

Вся деревня пылала. Люди разбегались, пытаясь спастись. Надрывно кричали дети. Она видела, как во всеобщей агонии всадник с нечеловечески оскаленным лицом вцепился в волосы пытающейся спастись девушки. Другой – огромной страшной тенью летел на нее. Не выдержав его резкого свиста, Озара закричала, зажав уши руками, и выпустила Инго. Освободившийся сокол взметнулся в черноту неба.
Она видела, как раздуваются ноздри взмыленного коня и пузырится пена у закушенных удил. Девушка метнулась в сторону и не успела. Крепкая рука схватила ее за ворот и вскинула поперек седла. Мир перевернулся. Треск рубахи и истошный вопль отца на миг привели ее в себя. Видя его, упавшего на колени в пыль, поднятую копытами лошадей, она с силой извернулась к своему обидчику и почувствовала зажатый в руке нож.

Озара метила туда, где под ребрами тяжело билось сердце. Красная пелена застилала ей глаза, замах был слишком медлен. Она отчаянно зарычала, как озлобленная волчица... и промахнулась. Лезвие рассекло кожу на груди человека. Его и без того запятнанная рубаха окрасилась кровью.

«Рарог!» – услышала она последний вопль отца, затоптанного вороным конем, и обвисла без чувств, сраженная точным ударом сильной руки.