Паутина

Марку снился мучительно долгий кошмар. В нем не было зараженных неизвестным вирусом мутантов, порожденных беспросветной бездной чудовищ или пронзительных воплей. В этом сне царили только безграничная темно-серая пустота и тишина, безжизненная настолько, что ровный стук собственного сердца отдавался в ушах Марка оглушительным раскатом грома.

Еще была боль, и Марк состоял из нее целиком.. Она текла его венам, проникала в кости, выламывая их изнутри, и выжигала сознание. Агония не давала Марку выпрямиться, заставляла ребра трещать, превращала его руки и ноги в бесполезные, неуправляемые детали изувеченного тела. Хотелось рухнуть ничком, сжаться в комок и замереть навечно. Марк находился в одном коротком вдохе от того, чтобы сдаться, когда уловил запах, который здесь, в личном «нигде» Марка был чужеродным и невозможным — но именно он заставил его поднять голову, крепко сжать зубы и на пределе своих возможностей сдвинуться с места.

Терпкий аромат вишневого табака.

Голова Марка раскалывалась, виски пульсировали, глаза резало так, словно какой-то монстр пытался выдавить их из черепа. Марк не мог ясно мыслить, и у него никак не получалось вспомнить, кому именно этот запах принадлежит. И то же время капитан Аддамс знал наверняка: человек, которого сопровождает этот шлейф, бесконечно ему дорог, и ради него Марк обязан был прорваться через пустоту.

Повинуясь инстинктам и чутью, Марк с трудом сделал шаг вперед. Затем еще один, и еще, не обращая никакого внимания на кровавую дорожку, которую оставлял позади себя. Чем дальше и дольше брел Марк, тем отчетливее становился запах, и Марк втягивал его шумно и жадно. Он ощущал себя оборванцем, всю жизнь окруженным плесенью, вонью немытых тел, затхлостью грязи и вдруг ступившим в благоухающий сад. С каждым новым вдохом боль притуплялась, а внутренний холод отступал, уступая место теплу, растекающемуся от самого сердца.

Вдруг Марку почудилось, что его кто-то зовет по имени. Негромко и очень ласково. Измученная душа Марка встрепенулась и потянулась к голосу, ни мгновения не сомневаясь: так могут звать только тех, кем дорожат, кого ждут и любят. Этот человек старался пробиться к Марку через небытие, вернуть его к свету.

«Я приду к тебе», — возникла в разуме Марка единственная, но яркая и отчетливая мысль. — «Какой бы долгой не была дорога».

В это время в реальности Адриан крепко сжимал ладонь Марка и дремал у больничной кровати, устроившись на стуле. Возможности в принципе прикоснуться к капитану Аддамсу пришлось ждать три дня, пока врачи не разрешили перевести Марка из палаты интенсивной терапии в обычную. Но и здесь капитан Аддамс находился под круглосуточным врачебным наблюдением, пребывая без сознания — и неизвестно было, когда он все-таки придет в себя. Уставший доктор в ответ на все расспросы хмурился и хриплым голосом твердил:

— Мы стабилизировали состояние, а все остальное зависит только от него. Возможностей организма, сил и его стремления очнуться. Ждите. Больше ничего сообщить не могу.

Адриан не просто ждал. За те три дня, когда он мог только дежурить под закрытыми дверьми палаты, он успел организовать свою жизнь под новую реальность. Вернувшись домой на следующий после операции день, Адриан собрал все игрушки и вещи Локи и перевез его к Эвелине. Котенок удивительно спокойно воспринял внезапный переезд. Не мяукал, не противился, не царапался — только внимательно наблюдал за одним из своих хозяев, изучая его своими большими глазами. Адриан, заметив этот почти по-человечески осознанный взгляд, усадил Локи себе на колени и со всей серьезностью объяснил:

— Так получилось, что он отправился в путешествие и немного заблудился. Я бы очень хотел отправиться к нему и помочь. Но не могу. Только он сам способен найти верное направление. Как думаешь, — Адриан аккуратно прикоснулся кончиком пальца к влажному носу, — у него получится?

— Мяу, — тут же отозвался Локи, что на его языке означало «Не совсем понимаю, о чем ты, но я видел этого двуногого, он вроде как умный».

Адриан погладил котенка по пушистой спинке, которую Локи выгнул под ласку.

— И я так думаю, малыш. Но я не хочу, чтобы он вернулся, а меня не было рядом. Поэтому тебе придется пока пожить в другом доме. Не переживай. О тебе будет заботиться лучшая женщина в мире. Когда все закончится, мы сразу тебя заберем. И все будет как раньше.

У стоявшей неподалеку Эвелины навернулись слезы. Не в силах подобрать подходящие и уместные слова, на прощание она молча обняла сына, а потом долго смотрела в сторону поворота, где скрылась машина Адриана. Смышленый Локи чутко уловил человеческое настроение, вразвалку подошел к госпоже Мерфи и требовательно боднул ее в щиколотку.

— Эй, что за хулиганство! — возмутилась Эвелина и подхватила маленького баламута. — Эти негодники совсем твоим воспитанием не занимались? Ничего, я это исправлю.

— Мяу? — Локи прижал уши и склонил голову набок. — Мяяяу?

— Да-да, а начнем с хорошего обеда. Пойдем-ка на кухню, посмотрим, что мой наследник привез тебе в качестве пропитания. Кстати, — Эвелину осенила важная мысль, — а что собрался есть наш Адри? Опять же на доставки пересядет!

Неутомимый энтузиазм Эвелины Мерфи не помедлил напомнить о себе, и через две минуты изумленный Итан получил неожиданную новость о том, что его возвели в ранг кулинарного волонтера, а вместе с ней — подробную инструкцию по обеспечению едой брата. Итан, искренне любивший Адриана, с готовностью согласился поработать мобильным поваром и при необходимости готовить не только для консультанта Мерфи, но и для капитана Аддамса, когда это понадобится. К возложенной задаче Итан тоже подошел с особым воодушевлением, и тем же вечером полностью подготовил подходящее, по его мнению, меню.

Пока он составлял съестной перечень, ни о чем не подозревающий Адриан упаковывал все необходимые вещи, в онлайн-режиме раздавал указания сотрудникам своего центра, обещая постоянно оставаться на связи, и созванивался с капитаном Хадсоном, чтобы продумать план дальнейших действий по расследованию дела «Паутины», которое было временно приостановлено. Всем к нему причастным было очевидно, что к преступной сети имеют непосредственное отношение Берген и Романофф, но неопровержимых доказательств все еще не хватало для того, чтобы официально выдвинуть обвинение. С мертвой точки процесс могли бы сдвинуть свидетельские показания, но подтвердить присутствие Романоффа на месте взрыва мог только столкнувшийся с ним лицом к лицу капитан Аддамс. Все, что оставалось следственной группе федералов, — обеспечить безопасность Марка, и проявить терпение.

Выжидательное терпение, смешанное с липкой тревогой, стало постоянным ощущением для всех, кто так или иначе оказался причастен к взрыву. И сложно было сказать, кому сейчас хуже: тем, кто лежал на больничных койках, — или же тем, кому за пределами больницы приходилось устранять огромное количество проблем. Информация об инциденте предсказуемо попала к журналистам и разлетелась по всему Джоуверу. Жадные до сенсаций корреспонденты роем слетались к городской больнице и Бюро, готовые брать здания осадой, лишь бы разнюхать как можно больше «кровавых» подробностей. Они вели себя, словно почуявшие добычу гиены, и в своем абсурдном упорстве стремительно теряли человеческий облик, ослепляя всех вспышками камер и атакуя вопросами любого человека в форме. Когда ситуация приняла совсем дурной оборот и дошла до потасовки под стенами больницы, репортеров пришлось разгонять силой. Чтобы предотвратить новые беспорядки, полиция выставила несколько дополнительных патрулей снаружи и внутри больницы, а Бюро на все запросы отвечало сухими формулировками, призывая избегать домыслов и сомнительных выводов до окончания официального расследования.

С ним все тоже было неопределенно и туманно. Детально восстановить всю картину могли только задействованные в «Ловце снов» полицейские, чье состояние которых пока оставляло желать лучшего. К тому же, два Отдела Бюро разом лишились своего начальства, и офицеры пребывали в растерянности. Но если подчиненные Марка были полны беспокойства и переживали за своих капитана и вице-капитана, то в наркоотделе атмосфера была мрачной и гнетущей. Новость о предательстве вице-капитана Гарсиа прокатилась по Бюро подобно шторму, вызывая шок у всех без исключения. Исполнительный и миролюбивый Деннис Гарсиа в глазах сослуживцев никак не вязался с цепочкой чудовищных поступков, которые едва не привели к гибели множества человек. В особенности Джеймса Линча, все еще пребывающего между жизнью и смертью. Капитан Линч доверял Деннису, лично его обучал и во многом полагался на него. В Отделе по борьбе с наркотиками их воспринимали как идеальный рабочий тандем, где оба полицейских дополняли друг друга, словно необычные детали замысловатого механизма. Многим было страшно даже представить, что испытал Джеймс в тот момент, когда сержант Шайнер доложил о потере связи с группой Гарсиа, — и что будет с капитаном Линчем, когда его в полной мере накроет осознание случившегося.

Но сначала Джеймсу нужно было очнуться, а пока врачи сражались за его жизнь и тело. Прогнозы были неутешительными: помимо повреждения кожных покровов и внушительных ожогов, у капитана Линча могли возникнуть проблемы с двигательной активностью, связанные с глубоким повреждением связок и нервных окончаний. Фактически, это обрекало его на временную беспомощность и долгую борьбу за возможность снова твердо стоять на ногах, и даже при самом благоприятном исходе возвращение в рабочий строй откладывалось на неопределенный срок. В этом отношении они проявили своеобразную согласованность с капитаном Аддамсом: Марку предстояло несколько месяцев реабилитации, направленной на полное восстановление сломанной ноги. Хотя по сравнению с капитаном Линчем Марку все-таки повезло — впрочем, как и вице-капитану Оболенски. Криминалисты и саперная группа, пытаясь восстановить хронологию событий того дня, выдвинули теорию, что капитан Линч сумел каким-то образом вытолкнуть вице-капитана Оболенски из ограниченного пространства и принял основной удар взрывной волны на себя, став живым щитом. И вскоре Ян это подтвердил.

Он очнулся спустя шесть дней после взрыва. Тишину палаты вдруг прорезал звук, похожий на шелест сухих листьев. Голосом, который смело можно было назвать загробным, он позвал:

— Мэгги...

Мэгги Оболенски вздрогнула всем телом, словно от удара током. За те дни и бессонные ночи, что она провела у постели мужа, Мэгги осунулась и похудела. Но стоило ей услышать свое имя, как усталость испарилась, уступив место бешеному выбросу адреналина. Сердце Мэгги пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

Она подалась вперед, не веря своим ушам, боясь, что этот хрип — лишь галлюцинация. Но ресницы Яна дрогнули, и он снова попытался сделать вдох. У Мэгги словно развернулись крылья. Она бросилась к мужу, едва не опрокинув стул, и ее дрожащие пальцы невесомо коснулись его руки, боясь причинить боль, но отчаянно нуждаясь в подтверждении, что он действительно пришел в себя.

— Я здесь, я здесь, родной...

Плача и повторяя «Теперь все будет хорошо», Мэгги вызвала врачей, которые тщательно осмотрели Яна, взяли у него анализы, чтобы проверить все важные показатели и дали Мэгги подробные инструкции об уходе за Яном в ближайшие часы. Как только они покинули палату, Ян вопросительно уставился на жену и, будучи пока не в силах говорить полноценными фразами, устроил настоящее представление с помощью бровей. Глядя на него, Мэгги не смогла сдержать смех, в котором одновременно звучали и облегчение, и нервное напряжение. Намек мужа она прекрасно поняла и не стала мучать Яна: в общих чертах она быстро посвятила его в подробности происходящего, старательно обходя детали физического состояния его коллег. Ян, сосредоточенно ее выслушав, собрался с силами и прохрипел:

— Паркер.

Мэгги замерла на секунду, но затем кивнула и позвонила полковнику Паркеру. Рассел примчался в больницу так быстро, как смог — и Ян с помощью ручки, листа бумаги, пантомимы, а также врожденных актерских талантов постарался объяснить, что именно произошло непосредственно перед тем, как рухнуло здание. Как и предполагала следственная группа, капитан Линч действительно принял удар на себя. Когда их группа обнаружила взрывчатку, капитан Линч отключился от общего канала связи и коротко приказал всей команде сосредоточиться на заблокированном окне. Оно оставалось единственным путем к спасению, и совместными усилиями его удалось освободить. Первыми Линч заставил покинуть укрытие младших офицеров, они же с Яном выходили последними. Когда в оконный проем пролезал Ян, на таймере обратного отсчета оставалось меньше минуты. Вице-капитан Оболенски наотрез отказывался уходить без Линча, но Джеймс попросту вытолкал его наружу. Капитан Линч успел выбраться следом, но поздно: он оставался все еще слишком близко к центру взрыва. Рассел показания вице-капитана Оболенски зафиксировал, искренне поблагодарил Яна, а напоследок добавил:

— Ян, зная тебя, я даже не прошу, а приказываю. Не смей подскакивать с этой койки раньше времени. И пока даже не думай возвращаться в Бюро. Пока тебя врачи полностью не подлатают, чтобы я о работе даже не слышал.

— Аддамсу... Скажите... Он же сам... Первый...

— Вице-капитан, — раздался голос у входа в палату. — Не волнуйтесь о капитане Аддамсе. Я прослежу за тем, чтобы он даже не помышлял о работе.

Ян просиял. Консультанта Мерфи он узнал безошибочно, и заметно ему обрадовался. К счастью, Ян еще не восстановил привычную наблюдательность, и потому не заметил изможденное состояние Адриана, а консультант Мерфи, в свою очередь, соорудил на лице как можно более приветливое выражение, чтобы успокоить Яна по поводу состояния Марка. Вице-капитану Оболенски пока было не обязательно знать, что именно происходит с его другом — достаточно было того, что Марк жив и вскоре обязательно будет здоров.

Так тягуче и однообразно потекли дни. Адриан обосновался в прилегающей к палате Марка комнате, превратив ее в свою временную резиденцию. Каждое утро Адриан вставал, на скорую руку решал горящие рабочие вопросы, механически отвечал на письма и тут же перемещался к кровати Марка. Он подолгу вглядывался в бледное лицо, изучая каждую его линию и словно пытаясь силой взгляда заставить ресницы дрогнуть. Адриан поправлял одеяло, смачивал пересохшие губы Марка водой, следил за показателями приборов. Ровный писк кардиомонитора стал для него единственной музыкой, а ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции легких — заменой тишине.

В этот замкнутый цикл включилась и Аманда. Адриан взял на себя роль связного, по несколько раз в день созваниваясь с госпожой Аддамс и терпеливо успокаивая ее. Сама она нашла в себе силы приехать лишь дважды: сидела по другую сторону кровати, сбеззвучно плача, но долго выносить вид безмолвного и неподвижного Марка не могла. Проводив ее, Адриан неизменно возвращался на свой пост, снова оставаясь единственным стражем.

Единственным же, кто регулярно нарушал это добровольное заточение, был Итан. Он приезжал в больницу дважды в день, словно по расписанию. Обычно его голос звучал бодро, но за этой наигранной веселостью, призванной подбодрить брата, Адриан безошибочно улавливал растущую тревогу. Итан видел, что Адриан тает на глазах, но до поры до времени молчал, ограничиваясь шутками.

В один из вечеров его терпение лопнуло.

Итан вошел в палату без стука, удерживая в руках внушительных размеров бумажные пакеты. Окинул взглядом комнату и сразу нахмурился.

— Ты опять не ел то, что я привозил утром? — Итан укоризненно кивнул на нетронутый контейнер на тумбочке. — Адри, ты выглядишь, как вампир. Если ты свалишься в голодный обморок, врачам придется ставить вторую койку. А здесь и так тесновато.

— Я не голоден, Итан. Кусок в горло не лезет, — Адриан потер переносицу, не отрывая взгляда от лица Марка. — Спасибо, правда. Но я поем позже.

— Нет уж, — Итан решительно придвинул стул и начал распаковывать еду, игнорируя слабые протесты брата. — Я привез ризотто с грибами. И если ты сейчас же не съешь хотя бы половину, я позвоню Эвелине и скажу, что ты моришь себя голодом. А ты знаешь свою мать. Она приедет сюда с кастрюлей супа и будет кормить тебя с ложечки на глазах у всего медперсонала. Ты этого хочешь?

Адриан слабо улыбнулся. Угроза была шуточной лишь отчасти.

— Ты жестокий манипулятор, Итан.

— Я заботливый тиран. Ешь.

Итан наблюдал, как Адриан неохотно ковыряет вилкой в тарелке, и его взгляд то и дело соскальзывал на неподвижную фигуру на кровати.

— Есть новости? — тихо спросил Итан, отбросив шутливый тон. — Врачи что-то говорят?

— «Стабильное», «наблюдаем», «ждите», — Адриан процитировал уже выученные наизусть фразы. — Он борется, Итан. Просто... ему нужно время.

— Он сильный, Адри, — Итан ободряюще похлопал брата по плечу. — И у него есть причина вернуться. Ты здесь, ты ждешь. Он это чувствует. Я уверен.

Когда Итан уходил, забрав пустые контейнеры и взяв с Адриана обещание поспать хотя бы пару часов, в палате снова сгущалась тишина. Адриан возвращался на свой пост. Он брал безвольную ладонь Марка в свои руки, грел ее, переплетая пальцы, читал ему книги, чтобы голос не давал сознанию капитана окончательно раствориться в темноте. Но чаще он говорил о том, что считал важным, и о том, что могло стать тем самым маяком, на свет которого Марк захочет выплыть.

— Локи по тебе скучает, — произносил он, поглаживая большим пальцем костяшки на руке Марка. — Настолько, что погрыз шнурки на твоих кроссовках перед тем, как я отвез его к маме. Наверное, считает, что если ты узнаешь об этом, то быстрее вернешься, чтобы его отчитать.

— Я уже придумал, как мы отпразднуем Рождество, — шептал Адриан, наклоняясь ближе. — Итан давно обещал научить меня готовить индейку. Я возьму у него пару уроков, и у нас на столе будет каноничное блюдо. И парные уродливые свитера обязательно будут. Самые уродливые, которые найду. Даже ты испугаешься, обещаю.

— Доктор сказал, что тебе может понадобиться коляска, — бодро сообщал консультант Мерфи, скрывая дрожь в голосе. — Недолго, всего пару месяцев. Но тебе может быть скучно. Хочешь, я узнаю, устраивают ли на них гонки? Если такие есть, купим самую технологичную. Потренируешься на больничных коридорах, а потом устроишь скоростной заезд на треке.

На десятый день после взрыва Адриан прижался к его уху губами и выдохнул:

— Я люблю тебя.

На одиннадцатый день он устроил голову на руке Марка и тихо, но уверенно сказал:

— Я люблю тебя. Я не знаю, правда ли могу так назвать то, что чувствую. Я никогда не испытывал это. Но с тобой... Я больше не представляю себя без тебя. Вернись, прошу. Открой глаза, поворчи за то, что разбудил.

Но Марк по-прежнему крепко спал.