Глава 10
«Засвети же свечу
на краю темноты.
Я увидеть хочу
то, что чувствуешь ты».
Иосиф Александрович Бродский
Судьба — мразь. Нет, серьезно, как можно быть такой сволочью? Цели, мечты, возможности — она стирает так, будто оно всё было кривым наброском тупого карандаша. Даже сейчас, когда единственной просьбой является лишь сон, жестокая жизнь вновь бьет под дых, заставляя жадно, но тихо глотать воздух.
Это уговор на час, не больше. Малфой бы не позволил провести в опасной близости от себя ни минутой больше. Но зато всё, чем наполнен этот час (самый лучший час за последние дни), стало глотком свежего, такого нужного воздуха, пусть девушка сейчас и прожигает пустую стену взглядом. Радует тот факт, что мужская ладонь, облачённая в бархатную перчатку, лежит на тонком плече. Тепло разливается приятным жаром по телу. Гермиона невнятно понимает, что под действием определённых успокаивающих веществ она не чувствует губительного влияния, которое оказывает на неё тело парня. Да, не чувствует, но это не значит, что его нет.
Уснуть всего на час — это казалось весьма соблазнительной мыслью. Однако мозг не перестаёт рисовать жуткие образы, стоит лишь закрыть глаза. Она безнадёжна. Нет возможности уснуть, даже находясь под ладонью самого страшного кошмара. Но успокаивает то, что больше не хочется вскрыть глотку собственными ногтями.
Зрачки двигаются в такт образам, что рисует на стене воображение. Гермиона ворочает голову на подушке, вжимаясь в неё глубже. Драко, вроде как, уснул. Она не хочет нарушать уговор, о котором сама и просила, но, Мэрлин, пусть Малфой останется с ней до утра. Заснуть в полупустой комнате, где все на тебя косятся, будет невозможным. Особенно когда закончились спасительные таблетки.
Обостренный во мраке слух заслышал приглушённые голоса в гостиной. Два из них, что принадлежали Забини и Нотту, становились всё громче с каждой секундой. Гермиона привстала, вырываясь из-под слабой хватки ладони на своём плече. Слизеринцы вряд ли обрадуются её присутствию здесь. Девушка в панике огляделась по сторонам, а затем одним движением сползла с одеяла на пол, прижавшись затылком к стенке кровати. Тонкие пальцы застёгивали пуговицы рубашки, в спешке накинутой час назад. Дыхание стало почти незаметным.
— Без Поттера и Уизли они совершенно ни на что не способны, — звук открывающейся двери вперемешку с голосом Теодора. Приглушённый мрачно-алый свет заиграл проблесками на стене, обжигая расширенные от темноты зрачки девушки. — Сдались бы лучше сразу, чем получать мячи подряд от Грэхэма. Какой же позор.
Затем Грейнджер услышала тихий смешок. Она сидела неподвижно, поджав рукой рот, дабы не издавать лишних звуков. Сопение Драко над головой почему-то успокаивало. Даже если они её заметят, он не позволит им ничего сделать.
— Ты сам знаешь, что у них происходит, — а это голос Забини. Тот расхаживает по комнате негромкими шагами. — Ситуация с Уизли.
Гермиона вдруг осознала, что может ненароком заслышать чужие секреты.
— Можешь со мной не соглашаться, но я считаю, что Драко опасен, — голос Нотта стал тише, ведь он сказал это громким шепотом. — Он избил Рона без причин. Откуда такая агрессия? Его Люциус заставил?
Сердце девушки забилось быстрее, она наклонила голову к коленям. Кудрявые пряди накрыли лицо. Затем стало слышно, как мулат громко вздохнул.
— Всё не так просто, Тео, — Гермиона точно ощущает, как с тихим скрипом открывается прикроватная тумба. — Я не знаю, кто давал интервью для статьи, но это враньё.
— Ты точно знаешь что-то, чего не знаю я. Что происходит у Драко с Грейнджер? Это он сделал, да? Она даже на матч собственного факультета не пришла.
Ещё один глубокий вздох сотрясает воздух в комнате.
— Я не хочу говорить ни о статье, ни о Грейнджер.
Ноги поднялись сами. Гермиона не знала, что скажет. Она просто почувствовала, что должна показаться. Было очевидно, Блейз знает о Роне. Это оказалось мнимой защитой и надеждой выбраться из спальни без лишних вопросов. Блеклый девичий силуэт в столь приглушенном освещении слился со стенами. Пришлось кашлянуть, чтобы привлечь внимание двух парней, стоящих к ней спиной. Оба вздрогнули, резко оборачиваясь.
— О, чёрт, — протянул Нотт в удивлении. — Грейнджер?
Сперва показалось, что они готовы съесть её заживо, раскрошить каждую косточку тела, что не должно тут находиться. Это заставило поёжиться, вжимая до ужаса трезвую голову в плечи. Нос как ни кстати учуял легкий запах алкоголя.
— Ты что тут делаешь? — куда-то испарилась былая раздражённость с глаз Забини.
Он не сдвинулся с места, а лишь поднёс к губам стальную фляжку, делая несколько коротких глотков. Теодор легонько ударил того в руку, видимо надеясь, что девушка не заметит. Только вот Гермиона видела всё, а они пока не ощутили, как быстро колотится её сердце.
— Это долгая история, — говорит она, до боли закусывая щеку. Былая смелость выпаривается из крови ежесекундно, но отступать слишком поздно. Гермиона собрала в себе остатки того, что можно обозвать гриффиндорской стойкостью. И когда Блейз метнул быстрый взгляд на Малфоя, она ответила безо всякой дрожи в голосе. — Он спит.
Немая сцена затянувшегося спектакля последовала за этим. Три пары глаз обмениваются многозначительными взглядами, давая понять, что самое время ретироваться. Однако перед этим Грейнджер не может себе позволить не узнать ещё одной вещи:
— Что там? — шепотом, вбиваясь взглядом в блестящую под лунным светом флягу Забини.
Тот вновь оторопел, мотнул головой. Его одолели мысли о странной честности их разговора.
— Виски, — легко и непредвзято слетело с губ.
— Можно? — Гермиона сдержала легкую ухмылку. Рука застыла в воздухе в вопросительном жесте.
Всё стало странно, совсем не предугадано и не прописано. Гнетущие мысли отступили на второй план, забирая с собой легкое жжение в груди. Так почему бы не извлечь из ситуации хоть каплю пользы? Исключительно из личного интереса и уверенности в том, что трезвая голова этой ночью не протянет. Ей повезло находиться в позиции жертвы между этими двумя, ведь холодный метал коснулся пальцев безо всяких колебаний. Жар пятидесяти градусной жидкости обдал горло одним большим и приятным глотком, а затем баклажка вновь вернулась в руки мулата. На сие действо Нотт смотрел с нескрываемым удивлением.
После того, как прозвучало тихое девичье «спасибо», Гермиона направилась в сторону выхода.
— Эй, Грейнджер, — голос Забини заставил застыть у двери. — А вы с ним..?
Последнее слово осталось неозвученным, так как никто из присутствующих не смог придумать более деликатную формулировку. Гермиона развернулась вполоборота, поджав губы и отрицательно качая головой:
— Нет, — тихо и умиротворённо, больше похоже на приговор.
Она вступила в мрачно-зелёный свет небольшого коридора, что разделяет спальню от гостиной. Обещание сдержано, пусть карма это отметит между строк, напрочь исписанных грехами. Там уже давно не было ничего светлого.
Куда дальше? Измученное подсознание отказывается садиться в клетку бордовой спальни. Там всё насквозь пропитано болью и страхом. Гермиона уж лучше проведёт ночь в совятне, нежели на собственной кровати. Даже гостиная Слизерина в разы приятней. Она, кстати, не совсем пуста. Гермиона успела сделать несколько тихих шагов перед тем, как заметила Паркинсон из-за угла. Та сидела на диване со своим привычно надменным выражением лица, женственно закинув ногу на ногу. На секунду показавшееся из коридора лицо было не замечено, ведь девушка слишком увлечена чтением чего-то похожего на письмо.
Гермиона стояла неподвижно около минуты, прожигая взглядом серый камень стен. Понадобилось время, чтобы приготовиться пройти к выходу совершенно спокойно. И когда она сделала шаг в гостиную, девушка вдруг осознала, что ни капли не готова.
Голова Пэнси взметнулась вверх, рот приоткрылся на мгновенье, а затем губы криво изогнулись.
— Так-так-так, кто это тут у нас, — слизеринка отложила пергамент на мягкую ткань рядом с собой, а затем медленно встала, не спуская глаз с нелестного ей образа. — Тебе совсем мозги отшибло? Забыла, где твоя противная гриффиндорская гостиная, воровка?
Дрожащий выдох обдал сухие губы. Тело кинуло в жар. Гермиона осмелилась отвести взгляд с брюнетки, сделав ещё несколько шагов в сторону злосчастного выхода. Нет, она совершенно не была готова.
— Слушай меня, грязнокровка, — приближающийся стук каблуков Паркинсон отдавался в ушах похоронным маршем. Гермиона попятилась назад, упираясь в стену. — Мне плевать, кто тебя там лупит. Пусть хоть кишки тебе выпорет, мне всё равно. Ничего не даёт тебе права воровать мои вещи, поняла?!
Сердце Грейнджер пропустило удар.
— Я ничего не брала, — проговорила она тихо, буквально себе в зубы.
Глаза затянуло темной пеленой, в горле закололо. Всё её тело кричит о том, что кислорода слишком мало. Она дышит глубоко и часто, отмахиваясь всем своим нутром от накатывающего ужаса.
Я ничего не брала! Прошу вас, я ничего не брала!
Резь проклятого ножа вновь ощущается на предплечье. Сердце фильтрует густую жидкость.
— Я в этом не сомневаюсь, — Пэнси огрызнулась, дёрнув головой. Отступила всего на шаг, не больше. Она в упор не видит, что Гермиона вот-вот расколется на части. — А теперь проваливай отсюда, гриффиндорская шлюха, от тебя воняет!
Эти слова врезаются в грудь, как острый нож в талое масло. Резкая, хлесткая пощёчина врезалась в щеку Паркинсон. Холодную ладонь обдало рвущим жаром, облепило краснотой. Девушка застыла в онемении, наблюдая за тем, как Пэнси крючится от боли.
Гермиона прикусила язык. Она не сдержалась, и ей определённо нужно бежать. Раскрасневшаяся ладонь трётся о ткань штанов.
— Ты... — шипит брюнетка на вдохе.
— Пэнси, отойди от неё, — Блейз объявился буквально из неоткуда.
Он резко встал меж двумя, плечи поднялись в напряжении. И всем своим взглядом он дал Гермионе понять, что она обязана уйти сейчас. Если бы не Забини, Грейнджер вряд ли бы ушла сегодня без выколотого длинными ногтями глаза. Быстрые шаги раздались в тишине, она удаляется к выходу.
— Вы оба ненормальные уроды! Что ты, что Малфой! Сумасшедшие идиоты, пошли вы...
А дальше лишь легкий гул сквозняка подземелий. Камень сомкнулся, маня ощутить его холод. Так Гермиона и сделала — прижалась к стене лопатками, остужая горящий пыл кожи. Она кипит с головы до ног, пылает невидимым огнём. Слова Пэнси не следует воспринимать всерьёз.
Отчасти, девушка собой даже довольна. Ладонь всё ещё дерёт после неслабого удара, и это вселяет веру в то, что получается быть сильной. Некое подобие чего-то светлого блестит тлеющим огоньком в самом укромном уголке её души. Она не свалилась, не сдалась вновь. И она будет стараться ради того, перед кем раскрыла все шрамы.
Ноги несут сквозь коридоры твёрдо, без всяких колебаний. В сторону башни Гриффиндора не повернулись даже мысли. В голове ясно застыл образ как минимум одного лестного места. Осенний холод расползается по коже, развеивает мнимое тепло крови. Ей не следует находиться вне спальни в такое время, но кому есть дело? Не пойман — не вор. Один десяток ступеней сменяется другим так же быстро, как и ледяной воздух раздувает волосы. На Гермионе только одна не под конец застегнутая рубашка — она точно одета не по погоде, поэтому сейчас вцепилась в собственные плечи.
Озябший кулак стучит в дерево двери. Тут пахнет дымом и свежестью леса. Хижина Хагрида всегда готова принять её, как родную.
— По-хорошему я должен доложить дежурным, что ты ходишь по территории школы после отбоя, Гермиона, — пусть Хагрид и ворчит, высунувшись из дверного проема, важно лишь то, что дверь он всё же не закрывает.
Девушка нервно закусила губу, перекатываясь с пяток на носки и обратно. Большой палец ритмично постукивает по плечу.
— Пожалуйста, — брови её изящно изогнулись в просьбе. — Я не могу уснуть.
Хмурое выражение лица великана рассеялось уже через несколько секунд. Оно ему совсем не подходило. Широкая ладонь распахнула дверь. Запах сушеных трав окутал сразу же, стоило лишь зайти. Внутри хижина никогда не выделялась особой чистотой, но в этом был весь её шарм — никакой напыщенной идеальности, ничего обманчивого. Тут даже самые страшные тайны сгорят в огне камина.
Хагрид мнётся, это ясно видно по тому, как неуютно ему стало в собственном доме. Он отходит от окна, делая шаг в сторону девушки, которая позволила себе отпустить продрогшие плечи.
— Профессор Макгонагалл рассказала мне о Роне перед тем, как уехать — почему-то говорить очень сложно. — Это правда, то, что он сделал с тобой?
Тонкие губы сгибаются в ответе, но вместо слов Гермиона едва опускает голову, одобрительно кивая. И никаких слез. Будто что-то, прежде заставляющее рвать и метать, тихо умерло глубоко в сердце. Девушка не чувствует ничего по отношению к той ночи. На этот раз глоток алкоголя не играет никакой роли.
Они стоят в тишине ещё долго, однако большую часть после того, как Хагрид по-родному обнял хрупкое тело. Бледное лицо впилось жёсткую ткань широкого темно-болотного свитера, борода щекочет макушку. Гермиона вдруг осознаёт, что обязана признаться хоть кому-то.
— Мне кажется, я люблю Драко, — глухо звучит в аккомпанемент треску поленьев в камине.
Девичье лицо вжимается в грудь Хагрида сильнее, тем не менее это не помешало великану аккуратно отдалить от себя за плечи.
— Что ты сказала? — он говорит это самым деликатным своим голосом.
Слюни обдают пересохшее горло. Она очень надеялась, что не придётся произносить вслух вновь. Эти слова въелись в мозг слишком сильно.
— Я люблю Драко Малфоя.
Это её собственный приговор, только вот пока не известно — счастливый или губительный. Желудок свернулся то ли от голода, то ли от произнесённых слов.
— А он об этом знает? — Хагрид отошёл к плите, на которой засвистел кипящий чайник.
— Я думаю, да, — Гермиона наблюдает за тем, как широкие пальцы выкручивают огонь.
На стол с глухим шумом становится маняще пахнущая тарелка чего-то мясного. Отстранённый взгляд карих глаз встречается со взглядом чёрных.
— Тебя не было на ужине. Ты наверное голодна, так ведь? — а затем улыбка.
Ради этого стоит жить — ради раскрытия тайн, снятия гнетущего груза с плеч. Ради того, чтобы видеть, что тебя понимают и ради того, чтобы взять в руки ложку, совершенно не думая о порезах на собственных руках. Еда раскрывается всем своим вкусом на рецепторах языка, пусть Гермиона и понятия не имеет, что ест. Она утоляет голод, а не заглушает его. Она задушила одного из многочисленных демонов.
— Всё трудно, Хагрид, — девушка отложила ложку на край тарелки, заправляя волосы за ухо, чтобы те не лезли в лицо. — Если я сейчас расскажу тебе секрет, ты пообещаешь держать его в тайне?
Хватает вопросов, ведь нужны ответы. Мысль о том, что Хагрид может чем-то помочь, показалась не самой глупой сегодняшней ночью. Возможно, на это повлиял родной запах хижины — тут аура откровений. Великан утвердительно кивает, садясь напротив. Он выглядит слегка подавленным, или же так просто кажется под светом пламени из камина.
— Это «Восьмое Непростительное». Кто-то заколдовал кровь Малфоев, а я помечена. Ты ведь знаешь о нем, об этом Непростительном? — Гермиона пожалела о сказанном сразу же, едва завидев изумленное лицо друга.
Хагрид очень плохо умел скрывать эмоции. Это вынудило его встать, бесцельно бродить из стороны в сторону, поглядывать в окна.
— Гермиона, — прозвучало торопливо не менее, чем через несколько минут. — Ты уверена, что это оно?
Та кашлянула, в непонимании прикрывая горящие веки. Она почувствовала нечто неладное.
— Ну, да, — отвечает девушка, ведь некуда капитулировать. — Он коснулся меня.
В воздухе повисло жгучее молчание. Стало ясно — полчаса назад ей следовало бы уйти в собственную, наполненную мрачными кошмарами спальню. Или выслушивать речи Паркинсон вперемешку с оскорблениями. Грейнджер сказала лишнего под воздействием ложного спокойствия, ведь если бы всё было верно, оно бы не испарилось сейчас бесследно.
— Можешь лечь на диване, я сейчас принесу одеяло, — Хагрид слишком неспокоен для себя, даже учитывая, что притворяется невозмутимым. — Тебе завтра на занятия утром.
Гермиона чувствует, как колотится сердце. Она оставляет пустую тарелку, проходит к дивану, садясь на мягкую подушку. Локоть упирается в протёртый подлокотник. Взгляд невозмутимо следит за тем, как великан роется в шкафу, а затем протягивает ей увесистый шерстяной свёрток. Самое то, чтобы прятаться от холода. Затылок опускается на подушку, волосы мнутся, и Хагрид накрывает её тяжелой, но тёплой тканью под самую шею.
— Куда ты? — мычит девушка, разворачиваясь на бок.
— Нужно проверить, не привела ли ты гостей, — мягкая улыбка разливается на его лице. Было бы приятней, не будь она откровенно притворной.
Холодный воздух заползает внутрь, а затем дверь со скрипом закрывается. Гермиона вновь одна, вновь на свидании с собственными мыслями. Как приятно, что они никогда не опаздывают, ведь поговорить с ними нужно о многом.
Сперва девушка ждала возвращения Хагрида. Прошёл час, может два, но тот всё не возвращался. После этого сон взял верх, заставил забыть об ожидании. Однако каждый раз, просыпаясь этой ночью, Гермиона оглядывала хижину. Хагрид так и не вернулся.
Утром она проснулась совершенно одна. Обгоревшие поленья в ветхом камине тихо тлели. Вплоть до башни Гриффиндора Гермиону не покидала мысль о том, куда запропастился великан.
Серый джемпер, полосатый галстук, торчащий воротник. Она ведь зря рассказала вчера, да? Голову будто протыкают тонкими иголками. Мыслей настолько много, что Гермиона забывает дышать. На все вопросы девушек она отвечает многозначительным молчанием. Опять выдаёт себя за эгоистку, какое же клише. И лишь когда ладонь подцепляет сумку, она краем глаза замечает великана сквозь разводы на оконном стекле. Он движется в сторону хижины. С губ срывается единственный спокойный за это утро вздох.
***
Гермиона всегда знает, когда он там. Один назовёт шестым чувством, другой — интуицией, третий — сценарным ходом, но она просто знает, что он там. Словно птицы всегда знают, куда же это — лететь на юг.
Ей нужна доза Малфоя перед занятиями, необходимо его понимающее молчание, склеивающее всё внутри. Нутро порой будоражит настолько, что хочется вскрыть собственную грудь и почесать сердце. Он знает её секреты, а она знает его. Не всем легко жить с осознанием этого, ведь ты слишком уязвим разбиться, потерять части себя. Но может в этом и смысл? Доверить кому то часть своей души.
Драко сразу услышал её шаги. И поворачиваться вовсе не надо, чтобы сказать, что это Грейнджер. Она всегда ходит одинаково, любит стучать каблуками. Парень ёжится от холода, стоит лишь ветру обдать ничем не прикрытую голову. Колючий чёрный свитер совершенно не помогает. Сигаретный дым тянет в обратную сторону от Астрономической башни, локти больно уперлись в стылый металл.
Девушка становится рядом, так же бездумно опираясь о кажущиеся хлипкими перила. Взгляд направлен на лес, полностью окутанный непроглядным туманом. Она берет из рук парня предложенную ей тлеющую сигарету, обхватывая ту губами. Ядовитый дым заполняет легкие уже совсем не так, как раньше. Всё изменилось с первой ночи здесь. Тогда она пришла за лекарством в виде сигареты, теперь же за лекарством в виде Драко. Девушка не может знать, о чем он думает. Вполне возможно, что о том же, о чем думает она сама.
— Ты понятия не имеешь, как я хочу тебя коснуться, — шипит парень, окидывая взглядом совершенно спокойное лицо Гермионы.
Волосы раздувает ветер. Ключицы поблескивают от глубокого вдоха.
— Не сильнее, чем хочу этого я.
Зачем они это делают? Ненависть была в разы приятней. Ненависть односторонняя, без всяких граней. Чистая ненависть не убивает так, как убивает сейчас нечто более светлое.
Любовь — это чертов калейдоскоп. Страсть, влечение, забота, привязанность, нежность — оно, конечно, важно. Но никогда не бывает настоящей любви без боли. Не той боли, которая заставляет обижаться, а затем возвращаться. Боль от любви — это когда не можешь сомкнуть глаз от разъедающего чувства внутри. Оно выжигает шрамы, оставляет раскрытые раны и проходится россыпью ножей по сердцу. Это и есть любовь.
Она не сделана из мёда и сахара. В ней только терпкие, жгучие слёзы и бурлящая кровь. Об этом обычно не рассказывают, однако так оно и есть. Любовь убивает, но она — прекрасный убийца.
Гермиона срывается с места, отсчитывая быстрые шаги в обратную сторону. Ровно пять до того, как его ладонь впивается в её плечо. И она никогда не признается, что считала. Малфой разворачивает её к себе, кладёт вторую ладонь на дрожащее от пустоты плечо. Его лицо нависает в слишком опасной близости от лица девушки. Каждый её слабый выдох он чувствует на своих губах.
— Сделай это, — тихий шёпот женского голоса, слышный только ему.
Десять букв застыли на языке. Три простых слова. Они рушат миры, пусть и маленькие, свои собственные. Но всё же рушат. Малфой прикрывает глаза, несильно мотая головой. Затем взгляд впивается в молящее лишь об одном лицо. Они слишком близко.
— Пожалуйста, так только хуже, — тихо молит Гермиона, пока жилы проступают на шее.
Глубокий, прерывистый вздох касается её подбородка. Драко этого не сделает. Он лишь облизывает пересохшие губы, чтобы те ненароком не двинулись. Руки держат обмякшее тело не в силах отпустить, ведь Грейнджер полностью теряет рассудок.
Она либо коснётся его, умерев, либо умрёт, не коснувшись.
И прежде чем Гермиона успела податься вперёд на единственный разделяющий их губы миллиметр:
— Мистер Малфой! Сейчас же отойдите от мисс Грейнджер, — громкий, рушащий былую тишину крик Минервы. Женщина уперлась рукой в стену, восстанавливая сбитое от бега дыхание. — Иначе вы её убьете.