43.
Я порылась в сумке, дрожащими пальцами выискивая ключи. Они то и дело цеплялись за ткань, скользили меж рук, пока наконец холодный металл не звякнул, и я вытащила их наружу.
Мир вокруг был размытым, будто я оказалась под водой. Свет фонарей, линии домов, даже собственные пальцы — всё в моих глазах превращалось в хаотичные пятна. Слёзы текли непрерывным потоком, горячими дорожками скользили по щекам и падали на ладони. Я вытирала их, стирала с лица, но они возвращались снова и снова, будто кто-то открыл кран внутри меня.
Грудь сдавило так, что стало тяжело дышать. Каждое движение отдавалось тяжестью — даже простой поворот ключа в замке казался подвигом. Я тихо всхлипнула, прикусив губу, чтобы не разрыдаться вслух, но звук всё равно вырвался, наполнив тишину подъезда.
«Почему всё так?» — мелькнула отчаянная мысль. Хотелось забиться в угол, закрыть глаза и исчезнуть хотя бы на пару часов. Но я знала: не получится. Никто за меня это не переживёт.
Ключ с хрустом провернулся в замке, и я замерла на секунду, пытаясь собрать остатки сил. Потом толкнула дверь, шагнула внутрь и сразу же прижалась спиной к холодной стене. Только тут позволила себе выдохнуть и дать волю рыданиям.
В этот момент дом казался огромным, пустым и чужим.
Я поднялась на второй этаж, медленно, почти на ощупь, будто ступени тянули меня вниз. Внутри всё было тяжёлым, неподъёмным. Когда я открыла дверь спальни, воздух будто стал гуще — каждое движение давалось с трудом.
Нет... это больше не наша спальня. Я остановилась на пороге и сжала кулаки, проглатывая ком в горле. Теперь это только его пространство. А я здесь — чужая.
С усилием расстегнула чемодан и со стуком бросила его на кровать. Звук разнёсся по комнате, как выстрел, больно ударив по нервам. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.
Не давая себе времени на раздумья, я прошла в гардеробную. Там всё было на своих местах — его одежда аккуратно висела, пахла его духами, его порядок, его привычки... А я, словно вор, сунула руку и стала судорожно сгребать свои вещи.
Джинсы, футболки, пару платьев — всё летело в чемодан, небрежно, без складывания, лишь бы быстрее. Я выдергивала вещи с вешалок, даже не глядя, что именно попадает под руку. Слёзы снова застилали глаза, но я не останавливала их. Плевать. Пусть капают прямо на ткань.
С каждым предметом одежды, который оказывался в чемодане, что-то внутри меня будто рвалось на части. Я паковала не вещи — я паковала себя. Всё, что связывало меня с этим домом, с ним, я спешно засовывала в чемодан, чтобы больше не чувствовать этого душного, раздирающего до боли «мы».
В переполненный чемодан я пыталась втиснуть ещё и свои вещи из ванной. Флаконы, баночки, косметичку — всё сыпалось в кучу, падало на пол, катилось в разные стороны. Я поднимала их дрожащими руками, не разбирая, что именно беру, просто скидывала внутрь, лишь бы быстрее, лишь бы покончить с этим.
Чемодан уже не закрывался. Ткань натянулась до предела, молния упиралась и застревала на середине. Я села сверху, навалилась всем телом, давя на крышку, пока колени не задрожали от усилия. Казалось, что он сопротивляется, будто сам не хотел отпускать меня отсюда.
Наконец, с резким рывком, застёжка всё-таки сошлась, едва удерживая всё то, что я в спешке туда напихала. Чемодан выглядел раздутым и уродливым, как символ того, что моё бегство такое же рваное и нелепое.
Я тяжело выдохнула, но облегчения не почувствовала. Наоборот, в груди стало ещё теснее, будто я не закрыла чемодан, а заперла сама себя в этой душной клетке.
Я спустилась на первый этаж, таща за собой чемодан, который грохотал о каждую ступень, будто нарочно подчеркивал мою решимость. На мгновение я остановилась у проёма в гостиную.
Со стены прямо на меня смотрел наш портрет. Тот самый, который я сама же когда-то подарила — с трепетом в душе, с любовью в каждом штрихе. Тогда я верила, что это полотно станет символом чего-то большого и настоящего. А сейчас оно будто насмехалось надо мной: двое счастливых, улыбающихся, чужих людей.
Гнев захлестнул меня так внезапно и сильно, что я даже не задумывалась. Я шагнула в гостиную, сняла картину со стены, обхватила её руками и со всей силы врезала коленом в центр. Холст хрустнул, натянутая ткань жалобно затрещала, и посередине образовалась рваная дыра, словно чёрная рана.
Я тяжело дышала, глядя на то, что натворила. Но боли не было — только пустота и горькое удовлетворение. В этом разорванном полотне отражалось то, что я чувствовала: наше «мы» больше не цельное. Оно порвано, искалечено, и уже ничем не сшить обратно.
Я аккуратно поставила рамку, словно это был уже просто мусор, и развернулась, сильнее сжимая ручку чемодана.
***
Я не помнила, как вчера ночью оказалась у родителей. Всё будто в тумане: дорога, холодный воздух, слёзы, мешающие видеть перед собой хоть что-то. Помнила только, как дрожащими пальцами звонила в дверь, как замок щёлкнул, и на пороге появились мама с папой. Их лица, полные удивления и тревоги, навсегда врезались в мою память.
— Господи, что случилось? — воскликнула мама, подхватывая меня за плечи.
Я, вся в слезах, едва могла говорить. Только всхлипывала, а слова путались, вырывались кусками, не складывались в предложения.
— Это он? — мрачно спросил отец, и я увидела, как его челюсть напряглась. В ту секунду я поняла — он всё понял без слов.
Они провели меня внутрь, посадили на диван, а я сидела, прижимая к себе колени, и не могла остановить поток слёз. Родители ругались на Тома. С каждым словом папин голос становился всё громче, резче. Он буквально кипел, и в какой-то момент резко поднялся с дивана, схватив со столика ключи от машины.
— Я поеду к нему, — процедил он сквозь зубы, — посмотрим, как он посмеет довести тебя до такого состояния.
Я едва успела схватить его за руку.
— Папа, нет! — воскликнула я. Голос дрогнул, но хватка была крепкой, будто от этого зависела моя жизнь. — Не надо... пожалуйста.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько ярости и одновременно боли, что у меня сжалось сердце. Но, кажется, он понял, что своим вмешательством только всё усугубит.
Я опустила голову, и тогда мама подошла, обняла меня за плечи, прижала к себе. Я снова расплакалась, чувствуя, как её ладонь гладит мои волосы.
Всё, что было потом, я помнила смутно: их тихие разговоры на кухне, тяжёлые вздохи, шёпот мамы, которая пыталась успокоить папу. А я сидела, будто выжата до последней капли, и только одна мысль крутилась в голове: я ушла.
Я лежала на кровати и закрыла лицо руками от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь тонкие занавески. Голова гудела от вчерашних слёз, веки были тяжёлыми, будто каменными. Казалось, я проспала целую вечность, но усталость никуда не делась.
В комнате было тихо, слишком тихо, и от этого становилось не по себе. Я осторожно убрала ладони с лица, приподнялась и прислушалась. Из кухни доносились какие-то звуки: скрип стула, звон посуды и приглушённые голоса родителей.
Мама говорила тише обычного, словно боялась, что я услышу, но её голос всё равно прорывался до меня. Отец отвечал коротко, резкими фразами, в которых чувствовалась сдерживаемая злость.
Я села, обхватив колени руками, и закрыла глаза. Всё, что случилось вчера, всплыло в памяти с такой ясностью, будто происходило снова: чемодан, слёзы, пустая дорога, отец с горящими глазами, готовый броситься к Тому. Я крепче прижала лоб к коленям и глубоко вдохнула, пытаясь не расплакаться снова.
Я всё сделала правильно... правда? — мысленно спросила я себя, но ответа не было. Только пустота и тупая боль где-то в груди.
В комнату постучали. Я нехотя приподнялась на локтях и выдавила:
— Войдите.
Дверь тихо скрипнула, и в проёме появилась мама. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тёмные круги, волосы спешно собраны в пучок. Но, как всегда, она старалась улыбаться.
— Доброе утро, милая. Ты как? — мягко спросила она, подходя ближе.
— Всё ок, — пробормотала я и плотнее закуталась в одеяло, пряча лицо.
Мама задержала на мне взгляд, словно пыталась рассмотреть то, что я скрывала, но спорить не стала.
— Мы с отцом уезжаем на работу, — сказала она и поправила край покрывала. — Остаёшься дома одна. Всё же будет хорошо, правда?
— Да, — заверила я её, стараясь изобразить улыбку. — Поверь, я не собираюсь творить что-то.
Она уже было повернулась к двери, но я резко стянула одеяло с лица:
— Подожди. Папу же уволили.
Мама замерла, на секунду растерявшись, а потом неловко усмехнулась.
— Ах да... мы забыли тебе сказать. Отца взяли в другую компанию, — её глаза слегка оживились. — Представляешь, директор этой компании — его одноклассник со школы. Вот и устроил по старой дружбе.
Я моргнула несколько раз, не зная, что ответить. В груди шевельнулось облегчение, но тут же вперемешку с тревогой: слишком гладко, слишком быстро.
— Правда? — переспросила я, недоверчиво вглядываясь в её лицо.
Мама кивнула чуть слишком быстро.
— Правда. Так что не волнуйся, мы как-нибудь выберемся из этой ямы. Главное — держаться.
***
Прошла неделя.
Скучная. Длинная. Тягучая, как резина, неделя.
У мамы и у папы на работе были завалы — каждый день одно и то же: они уезжали рано утром, а возвращались поздно вечером, уставшие и молчаливые. Дом казался пустым, а тишина — липкой и вязкой, словно тянулась за мной по пятам.
Я целыми днями оставалась одна. И если снаружи всё выглядело спокойно — я прибиралась, что-то готовила, пыталась читать или смотреть фильмы, — то внутри во мне поселилась пустота.
За эту неделю я успела хоть немного привести себя в порядок. Внешне. Волосы снова начали блестеть, кожа выглядела ухоженной, я даже пару раз натягивала улыбку перед зеркалом, чтобы убедить себя, что всё не так плохо.
Но душевно — нет. Там был хаос. Я плакала по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы родители ничего не услышали, когда придут. В груди будто поселился камень, и каждую ночь он давил всё сильнее.
Утром я выглядела разбитой — опухшие глаза, тусклый взгляд, ни единой искры. Но к вечеру я натягивала на себя свежий вид, словно маску. Гримировала усталость, укладывала волосы и делала вид, что всё в порядке.
На самом деле — нет.
Эмбер пыталась всеми силами вытянуть меня на прогулки. И, что удивительно, у неё это отлично получалось. Она никогда не спрашивала прямо, не ныла и не уговаривала — просто заявлялась ко мне с пакетом чипсов, своей фирменной наглой улыбкой и словами:
— Одевайся, сегодня мы идём туда-то. И точка.
У неё всегда был готовый план: кино, прогулка по набережной, какой-то дурацкий квест в центре города или просто сидеть в кафе с огромными кружками кофе и пересказывать мне последние сплетни. Эмбер была бурей энергии, и рядом с ней у меня не оставалось сил сопротивляться.
Она умела отвлекать меня от ядовитых мыслей о Томе. Когда я начинала уходить в себя, она делала глупое лицо, отпускала какую-то саркастичную шутку или буквально тащила меня за руку на танцпол в маленьком баре, где музыка гремела так громко, что ни о чём думать было просто невозможно.
Иногда я злилась на неё за то, что она не оставляла меня в покое. Но, возвращаясь домой после этих прогулок, я понимала — если бы не Эмбер, я бы просто утонула в собственных мыслях.
***
На сегодняшнюю пятницу мне выпал выходной на работе. И я решила посвятить этот день себе. Сделаю весь уход для головы, разные масочки и пилинги для лица, маски для ног и рук и прочее.
Дома я снова была одна, поэтому никто мешать мне не будет.
Я набрала полную ванную горячей воды, кинула туда бомбочку, зажгла любимую свечу с ароматом кокоса.
Я уже сняла одежду и погрузила одну ногу в воду, но с первого этажа донёсся звонок в дверь.
— Вот же блин...— я вытерла ногу полотенцем и накинула на себя халат.
Я быстро спустилась по ступенькам вниз, завязывая халат.
Дойдя до двери, я быстро открыла дверь.
Стучали очень настойчиво.
На пороге стояли двое парней. Они были высокими, один был полноват, а другой в хорошей спортивной форме. Тот, что полноват — был старше. На вид ему было 40 лет. Он был седоват, на руках были тату. Другому на вид 20 лет. Он очень хорошо выглядел. Брюнет, короткая стрижка. Он был весь в татуировках.
***