Глава тринадцатая
Воздух в пентхаусе стал невыносимым. Каждая поверхность, каждый предмет, даже вид из окна — всё напоминало Хёнджину о сделке, о лжи, о рыдающем старике на скамейке. Эта роскошь больше не была убежищем. Она была золотой клеткой, и прутья впервые стали явными, физически ощутимыми. После возвращения из парка он не сел, не включил свет. Просто стоял посреди гостиной, слушая, как тикают дорогие часы, отсчитывая секунды его чужой жизни.
Он действовал быстро, почти машинально. Взял не чемодан (слишком громко, слишком много вещей), а большой чёрный рюкзак из грубого вощеного хлопка, который когда-то купил Феликс, сказав: «Настоящий, не как эта пластиковая понтовщина вокруг». Сложил самое необходимое: простую одежду, ноутбук, планшет, несколько книг, которые успел полюбить. Одежду от кутюр, часы, украшения — всё это осталось лежать в гардеробе, как шкура сброшенной рептилии. Он взял только одну вещь, не свою: старую, потрёпанную фотографию в простой рамке, найденную в столе. На ней был запечатлен настоящий Ли Хёнджин, лет восемнадцати, с надменной, счастливой улыбкой, которую никогда не носил он. Он взял её не как память, а как напоминание о цене обмана.
Оставил ключи на столе в прихожей. Вышел, не оглядываясь. Лифт спустил его в подземный паркинг, но он не сел в подаренный спортивный автомобиль. Надел капюшон, вышел на улицу и пешком, под мелким осенним дождём, направился в свой старый район, к той самой квартире 407.
Ключ всё ещё подходил. Внутри пахло пылью и тишиной. Он не включал свет. Прошёл в спальню, бросил рюкзак на пол и сел на край кровати в темноте. Только теперь, в этой знакомой, пусть и искусственной, но нейтральной обстановке, он позволил себе выдохнуть. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, пробежала по телу. Он лёг на спину и уставился в потолок, слушая, как дождь стучит по стеклу. Так же, как в ту первую ночь в мире людей. Только теперь он был не пустым сосудом, а сосудом, переполненным болью, виной, страхом и странной, новой решимостью.
---
Тем временем в своём кабинете на вершине башни «Интевон» Ли Джонхван совершал последние в своей жизни осознанные действия. Его лицо было пепельным, глаза сухими и горящими. Боль от разговора в парке превратилась в холодную, абсолютную ярость, направленную внутрь и вовне. На сына, который отказался. На того, кто его забрал. На мир, который позволил такому кошмару случиться.
Он вызвал своего адвоката, старого, бесстрастного человека с лицом, как у рептилии. Никаких эмоций. Только факты.
— Я меняю завещание, — сказал Ли Джонхван, его голос звучал хрипло, но чётко. — Всё. Всё, что у меня есть. Корпорация, акции, недвижимость здесь и за границей, активы, счета, коллекции. Всё переходит моему сыну. Ли Хёнджину. Единолично. Без условий. Без попечителей. С момента моей смерти он становится полноправным владельцем.
Адвокат поднял бровь. В предыдущей редакции завещания, составленной после «возвращения» сына, были статьи о доверительном управлении, о совете директоров, о постепенном вступлении в права. Теперь всё это летело в мусор.
— Вы уверены, сэр? Учитывая… состояние вашего сына. Его неопытность. Это может привести к нестабильности.
— Я уверен, — отрезал Ли Джонхван. Это был не жест любви. Это был жест отчаяния и тотального контроля с того света. Если он не мог вернуть сына при жизни, он привяжет его к себе смертью. Гора богатства, ответственности, власти — всё это обрушится на того мальчишку и на того… того дизайнера. Пусть захлебнутся. Пусть попробуют отказаться от этого. Это будет его последней местью и последней надеждой: под тяжестью наследия в нём, возможно, проснётся настоящий Ли Хёнджин. Или он сломается окончательно. Любой исход устроит старика. Главное — вырвать его из того мелкого, нищего мирка, в котором он устроился.
Завещание было подписано и заверено в ту же ночь. Адвокат удалился с плёнкой в сейфе. Ли Джонхван остался один. Он подошёл к окну, к своему вечному виду на Сеул. Город был красив и безразличен. Он проиграл. Но игру он закончил по своим правилам.
---
Феликс пришёл к Хёнджину на следующее утро. Он постучал тихо, как заговорщик. Хёнджин открыл сразу. Они стояли в дверном проёме, молча оценивая друг друга. Феликс увидел усталость, тени под глазами, но также и твёрдость в их глубине. Хёнджин увидел в глазах Феликса тревогу, смешанную с облегчением, что он здесь, в безопасности.
— Заходи, — сказал Хёнджин, отступая.
Они оказались в маленькой кухне.Хёнджин уже сварил кофе в простой капельной машине. Запах был горьким, обыденным, успокаивающим.
— Как ты? — спросил Феликс, принимая кружку. Их пальцы соприкоснулись, и это простое прикосновение было как глоток воздуха после долгого удержания под водой.
— Я… нахожусь в процессе, — честно ответил Хёнджин, садясь напротив. Он смотрел на свой кофе. — Я думал, что понимаю человеческие эмоции. Но эта… смесь. Вина перед тем стариком. Гнев на него же. Жалость к его жене. Страх за тебя. И… странное чувство освобождения. Как будто я наконец снял слишком тесный костюм. Это всё ворочается внутри, и я не знаю, что из этого моё, а что — очередная симуляция.
— Всё это твоё, — тихо сказал Феликс. — Потому что ты это чувствуешь. Вот прямо сейчас. Неважно, откуда исходный код. Важен результат. И результат — это ты. Сидящий здесь, с тёмными кругами под глазами, пьющий плохой кофе и… и смотрящий на меня так, как будто я — твой якорь.
Хёнджин поднял на него взгляд. И в этом взгляде была такая открытая, беззащитная нежность, что Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.
— Ты и есть мой якорь, — просто сказал Хёнджин. — Единственная точка отсчёта в этом безумном мире, которая не пытается меня переделать. Которая принимает. Которая… хочет.
Он сказал последнее слово чуть тише, и в нём прозвучал вопрос. Феликс почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он отставил кружку, протянул руку через стол, коснулся тыльной стороной ладонь Хёнджина.
— Я не просто хочу, — прошептал он. — Я… боюсь этого хотеть. Но боюсь ещё больше его потерять.
Это был их первый, настоящий флирт. Без паники, без экзистенциального ужаса на заднем плане. Просто два человека в маленькой кухне, признающиеся в том, что они нужны друг другу. Хёнджин перевернул руку, чтобы их ладони соприкоснулись, пальцы переплелись. Его прикосновение было твёрдым, уверенным.
— Мне сказали, что я слишком совершенен, — сказал он, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Что нужно ошибаться. Так вот… я сейчас, наверное, ошибусь.
Он наклонился через стол. Движение было не таким плавным, как в первый раз. Оно было немного неуклюжим, торопливым, отчего стало ещё более настоящим. Феликс встретил его на полпути.
Поцелуй был не таким отчаянным, как тот, у камина. Он был медленным, исследовательским, сладким от вкуса кофе и горечи пережитых дней. Это был поцелуй не двух существ, спасающихся друг в друге от кошмара, а двух людей, выбирающих друг друга, несмотря на кошмар. Феликс встал, обошёл стол, и Хёнджин встретил его, обвив руками его шею. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша в унисон, и весь враждебный мир отступил за стены этой скромной квартиры.
---
В это же время компания собиралась в студии Бан Чана. Настроение было тревожным, но сплочённым.
— Значит, он сбежал от папочки, — подытожил Минхо, разминая затекшую шею. — И теперь тот, я уверен, в бешенстве. Что дальше? Шантаж? Похищение? «Несчастный случай» с Феликсом?
— Не думаю, что он сразу пойдёт на открытое насилие, — сказал Сынмин, листая на планшете досье на Ли Джонхвана, которое успел собрать. — Он публичная фигура. Скандал с пропавшим-вернувшимся сыном и так на грани. Но он точно будет давить. Через бизнес Феликса. Через налоги. Через что угодно.
— Нам нужен план защиты, — сказал Бан Чан. Он сидел, скрестив руки, его отеческое лицо было серьёзным. — Феликс не должен оставаться один. И Хёнджин тоже. Они оба теперь мишени.
— Я могу поселиться у них, — немедленно предложил Чанбин. — На время. Вроде как в гости. Но с битой под кроватью.
— Это выглядело бы как осада, — покачал головой Джисон. Он был необычно тихим, но его глаза горели. — И натянет нервы. Им нужно… пространство. Но мы можем дежурить. Негласно. Следить за домом. Иметь под рукой номера экстренных служб и пару «нужных» людей, которых я знаю.
— Я подключу свои контакты в медиа, — добавил Сынмин. — Если что-то случится, история о «злом магнате, преследующем собственного сына из-за гомофобных предрассудков», выйдет в эфир за пять минут.
Они строили планы, как генералы перед битвой. И это сплачивало. Чудак из игры или нет, Хёнджин теперь был своим. Их общим секретом. Их общей проблемой. И это чувство локтя было почти что приятным на фоне общей тревоги.
---
Ли Джонхван провёл день в бешеной активности. Он давал указания, готовил давление на студию Бан Чана через подконтрольные фонды, согласовывал с частной клиникой «рекомендации» о необходимости изоляции сына от «пагубного влияния». Он делал это с холодной, бездушной эффективностью, словно чинил сломавшийся механизм. Внутри же была только чёрная дыра, поглощающая всё.
Вечером у него была деловая ужин в другом конце города. Его водитель, молчаливый и профессиональный, вёл длинный бронированный седан. Ли Джонхван сидел на заднем сиденье, уставившись в планшет, но не видя цифр. Он видел лицо сына. Не того, что был сейчас, а того, прежнего. Надменного, живого. И видел лицо того, нынешнего. С холодными глазами, сказавшими «нет».
Он даже не заметил, как начался дождь. Мелкий, накрапывающий, превращающий асфальт в чёрное зеркало. Они ехали по эстакаде, высоко над городом. Внезапно из встречной полосы, ослеплённый фарами грузовика, вылетел старый микроавтобус. Водитель Ли Джонхвана резко вывернул руль, чтобы избежать лобового столкновения. Шины потеряли сцепление с мокрым асфальтом.
Броневик, неповоротливый и тяжёлый, словно в замедленной съёмке, перевернулся через отбойник. Стекло брони не разбилось, но металл корпуса с страшным рёвом смялся, когда машина несколько раз перекувыркнулась в воздухе, прежде чем рухнуть вниз, на пустырь под эстакадой.
Не было взрыва. Только глухой удар, скрежет металла и затем… тишина, нарушаемая лишь шипением дождя на горячем двигателе и далёкими, нарастающими сиренами.
---
Новости пришли утром. Сначала как вспышка на экране телефона Сынмина, который мониторил происшествия. «Смертельное ДТП на эстакаде: погиб глава корпорации «Интевон» Ли Джонхван». Потом подтвердили другие источники. Детали были скупы: ночь, дождь, занос, падение с высоты. Водитель также погиб на месте.
Сынмин позвонил Бан Чану. Тот позвонил Феликсу. Феликс, бледный как полотно, положил трубку и посмотрел на Хёнджина, который только что вышел из душа, с мокрыми волосами и более-менее мирным выражением лица.
— Что-то случилось? — спросил Хёнджин, тут же насторожившись.
— Твой отец… — Феликс сглотнул. — Ли Джонхван. Попал в аварию. Ночью. Он… он мёртв.
Хёнджин замер. Он не издал ни звука. Его лицо стало совершенно пустым, как в первые дни. Он медленно опустился на стул на кухне.
— Как? — спросил он ровным, безжизненным тоном.
— Дождь, занос, упал с эстакады. Говорят, мгновенно.
Хёнджин кивнул. Он смотрел в стену, но не видел её. Внутри него бушевал хаос, который он не мог идентифицировать. Облегчение? Да. Но не только. Чувство вины, острое, как лезвие. Ведь он сказал ему «нет». И теперь тот мёртв. Была ли связь? Нет. Логически — нет. Но эмоционально? Он был его последним сильным потрясением. И была… пустота. Странная, гулкая пустота. Как будто огромная, давящая тень вдруг исчезла, и свет, хлынувший на её место, был слишком ярким, слишком безжалостным.
Не успели они переварить эту новость, как через час пришла вторая. Из частной клиники. Чо Ынджу, жена Ли Джонхвана, получила известие о смерти муда от сиделки. У неё не выдержало сердце. Буквально. Она умерла от остановки сердца через сорок минут после того, как узнала. Не приходя в сознание.
Теперь Хёнджин был один. Совсем один. И, как выяснилось в тот же день, когда в его дверь постучали два строгих человека в чёрном с портфелями, — он был не просто один. Он был невероятно, астрономически, сокрушительно богат.
Адвокаты зачитали ему завещание. Всё. Каждый актив, каждую компанию, каждый квадратный сантиметр земли, каждую акцию. Он — единственный наследник. Сейчас, в эту самую секунду, он был одним из самых богатых и влиятельных людей в стране. Владельцем империи, о которой не имел ни малейшего понятия.
Он слушал их монотонные голоса, смотрел на толстые папки с документами, и его тошнило. Не от жадности или страха. Его тошнило от абсурда. От чудовищной, нелепой цены.
Они ушли, оставив документы и копию завещания. Хёнджин остался сидеть за кухонным столом. Феликс сидел напротив, не решаясь прикоснуться, дать опору, потому что понимал — эта пропасть была слишком глубока.
Хёнджин поднял глаза. В них не было слёз. Было только ледяное, абсолютное недоумение и боль, слишком огромная, чтобы выразить.
— Я хотел быть свободным, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — А вместо этого он набросил на меня цепь из всего своего мира. И ушёл. И её. Он сделал нас с ней соучастниками в его смерти. И теперь… теперь у меня есть ключи от всего. И нет никого, кому бы я мог их отдать. Я получил всё. И потерял… даже ту малость, что успел понять, что такое быть человеком.
Он опустил голову на сложенные на столе руки. Плечи его не тряслись. Он просто сидел так, сломленный не горем, а чудовищной, невыносимой тяжестью нежеланного наследства, которое навсегда отделило его от простой жизни, от простого счастья, от того, чтобы просто сидеть на кухне с любимым человеком и пить плохой кофе, не думая, что ты — центр вселенной, которую ненавидишь.