Глава четырнадцатая
Корейские похороны прошли с тем безупречным, холодным церемониалом, который положен людям такого масштаба. Всё было правильно: траурный зал, усыпанный белыми хризантемами и каллами, море венков от корпораций и политиков, толпа чёрных костюмов и бесстрастных лиц. Хёнджин стоял у изголовья гробов — двух, стоящих рядом, — в дорогом, удушающе строгом чёрном костюме, с траурной повязкой на рукаве. Он держался прямо, лицо его было маской учтивой скорби, вырезанной из мрамора. Он отвечал на поклоны, принимал соболезнования, кивал. Всё как по учебнику, который он, без сомнения, изучил за ночь.
Никто из «их» не пришёл. Не из-за неуважения. Они просто не вписывались в этот спектакль. Феликс, Минхо, остальные — они были частью другой, живой реальности, которую эта смерть с такой силой отринула. Они ждали на окраине всего этого, готовые прийти, когда спектакль закончится.
После кремации прах поместили в две одинаковые лакированные урны из тёмного дерева. Их доставили в особняк Ли, в тот самый кабинет, откуда старик когда-то правил своей империей. Теперь здесь, в углу, стоял небольшой, но дорогой буддийский алтарь-шкафчик из чёрного дерева с инкрустацией перламутром. Внутри, на бархатных подушечках, разместили урны. Справа — Ли Джонхван. Слева — Чо Ынджу. Рядом поставили их фотографии в серебряных рамках. На снимке Джонхван был лет на сорок, суровым и уверенным. Ынджу — молодая, утончённая, с лёгкой, едва уловимой улыбкой.
Когда все ушли — слуги, адвокаты, распорядители похорон, — остался только Хёнджин. И Феликс, который стоял в дверях кабинета, не решаясь войти, давая ему пространство.
Комната была тихой. Пахло ладаном, воском и старой бумагой. Хёнджин стоял перед алтарём, глядя на эти две урны и две фотографии. Он не молился. Он просто смотрел. Потом медленно опустился на колени на холодный паркет. Не в молитвенной позе, а просто так, потому что ноги больше не держали.
Он смотрел на фотографию Ли Джонхвана. На эти пронзительные, умные глаза, которые теперь были всего лишь чернилами на бумаге.
— Вот мы и встретились снова, отец, — тихо начал он. Голос его был ровным, без дрожи, но в нём была усталость всей вселенной. — Хотя мы так и не встретились по-настоящему. Ты разговаривал с призраком. А я… я разговаривал с тенью, которая могла бы быть отцом, если бы мир был другим.
Он помолчал, как будто ожидая ответа. В комнате было тихо.
— Ты хотел контролировать всё. Даже смерть. Даже меня. Ты попытался приковать меня к себе золотыми цепями своего состояния. Думал, что я сломаюсь под их тяжестью или стану твоим. Но я… я не ломаюсь. И не становлюсь. Я остаюсь собой. Каким бы ущербным это «я» ни было.
Он провёл рукой по гладкой поверхности шкафчика.
— Я не чувствую к тебе сыновней любви. Я не могу. Ты был мне не отцом, а угрозой, сделкой, а затем — трагедией. Но я чувствую к тебе… уважение. К твоей силе. К твоей боли. К той дикой, безумной надежде, которая заставила тебя принять за сына то, что вылезло из монитора. И за это… мне жаль. Мне жаль, что твоя настоящая история закончилась так. В гневе и одиночестве. С ребёнком, который не был твоим, стоящим над твоим прахом.
Его голос наконец дрогнул. Он сжал кулаки, упёршись ими в паркет.
— И мне жаль её. Ту женщину. Она любила призрак. И умерла от того, что призрак её мужа исчез. Её мир был таким хрупким. А я был частью того, что его разбил. Даже не желая того.
Слёзы не потекли. Они будто застыли где-то внутри, образуя ледяную глыбу в груди. Он дышал глубже, пытаясь её растопить, но не мог.
— Я не знаю, что делать со всем, что ты мне оставил, — признался он шёпотом, словно боялся, что старик в урне его услышит. — Это чудовищно. Эта власть, эти деньги… они как чужая кожа. Она не греет. Она душит. Но я возьму её. Потому что отказываться — значит предать твою последнюю волю, какой бы извращённой она ни была. И значит позволить всему этому распасться, оставив тысячи людей без работы, без стабильности. Я не хочу быть причиной ещё большего хаоса.
Он поднял глаза на фотографию Ынджу. На её мягкую, печальную улыбку.
— А тебе… я постараюсь сделать так, чтобы твоя память была о чём-то светлом. Не о болезни и лжи. Может быть, о фонде. Или о чём-то красивом. Хотя это и будет лицемерием с моей стороны.
Он замолчал, исчерпав слова. Он сказал всё, что мог. Прощения не просил. Оправданий не искал. Просто констатировал факты. Как он умел.
Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой. Не давящей, а… принятой. Ритуал был завершён. Диалог с мёртвыми, пусть и односторонний, состоялся.
И тогда он почувствовал тепло. Сначала лёгкое прикосновение к плечу. Потом рука обвила его сбоку, и к его спине прижалось другое тело. Феликс. Он не говорил ни слова. Просто опустился рядом с ним на колени и прижался к нему всем своим весом, своей живой, тёплой, неидеальной человечностью.
Хёнджин замер. Его спина, напряжённая до боли, медленно расслабилась под этим прикосновением. Он закрыл глаза и позволил голове упасть на плечо Феликса. Ледяная глыба внутри не растаяла, но вокруг неё потекло что-то тёплое. Сострадание. Простое, молчаливое присутствие.
— Я не знаю, как это чувствовать, — прошептал Хёнджин в ткань его пиджака. — Всё это. Смерть. Наследство. Вину. Это как… набор несовместимых файлов. Они не открываются.
— Не нужно их открывать сейчас, — тихо ответил Феликс. Его губы коснулись виска Хёнджина. — Просто… позволь им быть. Они часть тебя теперь. Как и я.
— Ты не часть этого, — резко сказал Хёнджин, оборачиваясь к нему. В его глазах вдруг вспыхнул страх. — Эта империя, эти деньги… они как кислота. Они разъедают всё настоящее. Я не хочу, чтобы они коснулись тебя.
Феликс посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Была только та самая, тихая, солнечная решимость, которую он обычно прятал.
— Они уже коснулись. Потому что коснулись тебя. И если они часть тебя, то я принимаю и их. Не как власть или богатство. А как… твоё бремя. И если это твоё бремя, то я помогу его нести. Настолько, насколько смогу.
Он обнял его крепче, и Хёнджин, наконец, позволил себе обмякнуть в этих объятиях. Он не плакал. Но его тело начало мелко дрожать — не от рыданий, а от сброса чудовищного напряжения последних дней. Он вцепился в спину Феликса, чувствуя под пальцами шерсть пиджака, тепло тела, биение сердца.
Они сидели так, на коленях перед алтарём с прахом людей, которые были и не были его родителями. Прошлое, настоящее и невозможное будущее сошлись в этой тихой комнате. Но в центре этого шторма были просто двое. Двое, которые нашли друг друга через невозможность, через ложь, через смерть. И это было единственной реальностью, которая имела значение.
Феликс не говорил пустых слов утешения. Он просто держал его. Дышал с ним в унисон. И в этом молчаливом обещании быть рядом, что бы ни принесли эти зловещие урны и груды юридических документов, была вся правда, вся опора, какая только могла быть.
«Смерть не заканчивает историю. Она лишь передаёт перо следующему автору, и от него зависит, будет ли новая глава эпитафией или началом чего-то нового», — подумал Хёнджин, уткнувшись лицом в шею Феликса. И впервые с момента получения известий он почувствовал не только тяжесть, но и… крошечную, едва уловимую искру выбора. Ему предстояло написать следующую главу. И он не будет делать это один.