Глава двенадцатая
Тишина в пентхаусе после откровений Феликса была иной — не пустой, а наполненной. Она висела между ними густым, тёплым мёдом, сквозь который пробивались лишь редкие звуки: потрескивание догорающих в камине поленьев, тиканье напольных часов в прихожей, их собственное дыхание. Они лежали на ковре, сплетённые в неловком, но невероятно правильном клубке из конечностей, и мир за стенами этой стеклянной клетки казался чем-то далёким и неважным.
Именно в этот момент зазвонил телефон Хёнджина. Не обычный звонок, а особый, резкий сигнал — оповещение от системы безопасности квартиры. Он вздрогнул, словно его ударили током. Феликс почувствовал, как мышцы под его пальцами напряглись, превратившись в камень.
— Что? — прошептал Феликс.
Хёнджин не ответил. Он медленно высвободился из объятий, подошёл к панели управления, встроенной в стену. Его пальцы, обычно такие точные, дрожали, когда он вызывал журнал доступа. На экране высветилась запись: два часа назад, пока они были поглощены друг другом, в квартиру вошли двое мужчин в униформе службы безопасности «Интевона». Они пробыли внутри семнадцать минут. Причина в журнале значилась как «Плановая проверка систем климат-контроля».
— Ложь, — тихо сказал Хёнджин. Его голос звучал чуждо, металлически. — Умный дом здесь автономен. Никаких плановых проверок не предусмотрено.
Он запустил скрытую программу, которую сам же и установил неделю назад — простенький скрипт, сканирующий эфир на предмет скрытых устройств слежения. Экран замигал, выдавая результаты. Два аудиожучка в гостиной. Один в спальне. Датчик движения с расширенным функционалом у входа. И метка GPS, вшитая в его же собственный телефон.
Феликс поднялся, подошёл к нему, глядя на экран. Холодный ужас, знакомый и липкий, начал подниматься по его спине.
— Отец? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Он узнал, — прошептал Хёнджин, отрывая взгляд от экрана. В его глазах не было страха. Был холодный, безжалостный анализ. — Узнал, что я не просто похожий дурак, которого можно использовать. Он провёл ДНК-тест. И результат его… не обрадовал. Он испугался. И теперь хочет контролировать. Полностью.
Он резко выдернул SIM-карту из телефона, раздавил её каблуком ботинка. Потом прошёл в ванную, включил воду и душ на полную мощность, создавая акустический фон. Вернулся, схватил Феликса за руку, притянул к себе так, чтобы его губы оказались в сантиметре от уха Феликса.
— Здесь нельзя говорить. Они слышат всё, — его дыхание было горячим и прерывистым. — Нам нужно место. Нейтральное. С людьми.
Феликс кивнул, его ум уже лихорадочно работал. Он написал на пачке сигарет, валявшейся на столе (Хёнджин не курил, но держал для гостей): «Студия?»
Хёнджин покачал головой, взял у него пачку, написал ответ: «Слишком предсказуемо. И там могут быть свои уши. Нужны свои.»
Свои. Команда. Феликс почувствовал приступ стыда. Он столько времени скрывал правду от тех, кому доверял больше всех. А теперь им понадобится помощь. И он должен рассказать. Всю эту безумную правду.
Они выбрали старый, полузаброшенный склад в промышленной зоне, который Чанбин иногда использовал для репетиций со своей группой. Место было сырым, пропахшим пылью, маслом и плесенью, но здесь наверняка не было жучков «Интевона». Феликс разослал криптографичные, на первый взгляд бессмысленные сообщения: «Срочно нужен совет по проекту. Место как в прошлый раз, когда Минхо разбил колонку. Через час.»
Через пятьдесят минут они все собрались: Бан Чан с лицом, выражавшим глубочайшую озабоченность, Чанбин — мрачный и собранный, Минхо — всё ещё бледный после вчерашнего, но с твёрдым взглядом, Джисон — необычно серьёзный, и Сынмин — с диктофоном в руках, который он тут же выключил, увидев их лица.
— Что за цирк? — первым нарушил тягостное молчание Минхо. — И почему он тут? — Он кивнул на Хёнджина, который стоял в стороне, будто призрак.
— Потому что цирк стал слишком опасным, — тихо сказал Феликс. Он вдохнул полной грудью затхлый воздух и начал говорить. Говорил всё. С самого начала. Про тоску, про создание идеального сима, про утро, когда этот сим материализовался в его спальне. Про документы, про страх, про попытки научить его жить. Про Ли Джонхвана и сделку. Про поцелуй. И, наконец, про ДНК-тест и жучки.
Он говорил долго, и по мере его рассказа лица друзей проходили через все стадии недоверия: скептицизм, недоумение, шок, ужас. Но никто не перебивал. Даже Минхо слушал, застыв, с широко открытыми глазами.
Когда Феликс закончил, в помещении повисла гробовая тишина. Первым заговорил Сынмин, его аналитический ум цеплялся за факты.
— Материализация из цифровой среды… с научной точки зрения это абсолютный нонсенс. Но… — он посмотрел на Хёнджина, — …факт его существования, его идеальная, но «неправильная» биография, и теперь результат ДНК-теста, который совпадает с пропавшим сыном… это слишком много совпадений. Либо мы все сошли с ума коллективно, либо… либо законы мироздания дали сбой в одной конкретной точке. Вас, Хёнджин.
— Я знаю, — тихо сказал Хёнджин. Это был первый раз, когда он заговорил при всех. — Я не просил этого. Я не знаю, как это произошло. Я знаю только, что я здесь. И что сейчас Ли Джонхван считает меня своей собственностью. Испорченной собственностью, которую нужно починить, отмыть от всего чужого. От Феликса. От вас. От моей… нынешней личности.
— Погоди, — перебил Чанбин, шагнув вперёд. Его взгляд был пристальным, изучающим. — Ты говоришь, что ты… буквально из игры? Из The Sims?
— Да.
— И у тебя нет прошлого? Настоящего?
— Только то, что вы видите. И то, что я успел прожить за эти недели.
Чанбин медленно кивнул, его мозг, привыкший работать с битами и семплами, принимал информацию, как новую, диковинную прошивку.
— Круто, — неожиданно выдохнул Джисон. Все обернулись к нему. Он стоял, прислонившись к ржавой балке, и на его лице была странная, озарённая улыбка. — Боже, это же… это гениально. И ужасно. Самый безумный сюжет, который я мог бы придумать, оказался правдой. — Он посмотрел на Хёнджина почти с благоговением. — Прости. Это не значит, что я не понимаю серьёзности. Просто… ты живое доказательство того, что реальность — дерьмовый писатель, который крадет идеи у всех подряд.
— Джисон, — предупредительно сказал Бан Чан, но в его голосе не было силы. Он сам был в ступоре.
— Что вы предлагаете? — спросил Минхо, его взгляд перешёл с Феликса на Хёнджина. В нём уже не было ненависти. Была решимость. Оказалось, что противодействие конкретному, чудовищно богатому и опасному врагу куда проще, чем борьба с непонятной призрачной угрозой. — Бежать? Прятаться? Он найдёт. У него ресурсы всей корпорации.
— Поговорить, — неожиданно сказал Хёнджин. Все уставились на него. — Я должен поговорить с ним. С глазу на глаз. Без прослушки. Узнать, что он на самом деле хочет. Что он знает. Или думает, что знает.
— Это самоубийство, — резко сказал Феликс, хватая его за руку. — Он тебя не отпустит. Ты теперь его сын, его кровь. Он будет ломать тебя, пока не сделает удобным.
— Возможно, — согласился Хёнджин. Его лицо было спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Но если я не пойду, он придёт сам. С людьми. И зацепит всех вас. Особенно тебя, Феликс. Я не могу этого допустить. — Он посмотрел на остальных. — Вы не обязаны в это ввязываться. Это моя проблема. Наша с Феликсом.
— Заткнись, — отрезал Минхо. — Если ты друг Феликса, значит, как-то так вышло, что ты и наш друг. Пусть и ебанутый друг из компьютера. Мы не бросаем своих. Даже когда они цифровые уроды.
В его грубых словах прозвучало такое простое, безусловное принятие, что Хёнджин на мгновение потерял дар речи. Он кивнул, сглотнув ком в горле.
— Тогда вот план, — сказал Сынмин, его логичный ум уже выстраивал стратегию. — Встреча должна быть там, где мы сможем контролировать если не всё, то хоть что-то. И записать её. На диктофон, на видео. Страховка. Джисон, у тебя есть связи с блогерами, с медиа. Если что-то пойдёт не так, информация должна немедленно уйти в сеть. Чанбин, Минхо — физическое прикрытие, но на почтительной дистанции. Бан Чан… вы как самый разумный, останетесь на связи, координатор.
Они обсудили детали. Это было похоже на планирование ограбления, только целью было не украсть, а защитить чью-то, сомнительную, но уже ставшую дорогой, жизнь.
Встречу Хёнджин назначил сам, отправив отцу сообщение с нового, одноразового телефона: «Нужно поговорить. Без слуг. Без записей. Парк у дворца Кёнбоккун, скамья у пруда. Завтра, 10 утра.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо.»
---
Парк был пустынным в будний день утром. Туман стлался над водой, скрывая контуры павильонов. Хёнджин сидел на указанной скамье, смотря, как карпы разрывают гладь пруда. Он чувствовал взгляды: Чанбин и Минхо притворялись фотографами-любителями в сотне метров, Джисон и Сынмин сидели в кафе на краю парка с ноутбуком, готовые в случае чего нажать «отправить». Феликс был спрятан в фургоне с тонированными стёклами в двухстах метрах, его сердце, наверное, выскакивало из груди.
Ровно в десять из тумана возникла фигура Ли Джонхвана. Он был один. В простом тёмном пальто, без обычной свиты. Он подошёл и сел на скамью рядом, не глядя на Хёнджина. Сначала они молчали, наблюдая за карпами.
— Ты всё испортил, — наконец сказал Ли Джонхван. Его голос был усталым, лишённым привычной стальной опоры. — Я дал тебе всё. Имя. Положение. Даже мать, которая тебя обожает. А ты… ты продолжаешь виться вокруг того нищего дизайнера. Ты позволяешь ему влиять на тебя. Ты… не соответствуешь.
— Соответствуешь чему, отец? — спросил Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала не робость, а холодная ярость. — Образу в твоей голове? Твоему пропавшему сыну? Я не он. Ты сам это доказал своим тестом. Моя ДНК совпадает, но я — не он.
Старик резко повернулся к нему. Его глаза, обычно такие контролируемые, пылали.
— Ты мой сын! Моя плоть и кровь! Какого чёрта ты отказываешься от этого?! — Он схватил Хёнджина за рукав, его пальцы впились в ткань. — Что они с тобой сделали? Кто стёр тебе память? Кто… переделал? Это он? Этот Феликс?
Хёнджин спокойно высвободил рукав.
— Никто не стирал мне память. У меня её никогда не было. Я появился из ничего. Из желания. Из одиночества. Твой сын, твой настоящий сын, вероятно, мёртв. А я… я просто очень удачная подделка. Настолько удачная, что даже гены сошлись. Случайность. Глюк в матрице.
Ли Джонхван слушал, и его лицо искажалось всё сильнее. Он не верил. Он не мог поверить в такую чушь. Для него существовали только факты: ДНК и странное поведение.
— Я не верю в сказки, — прошипел он. — Ты болен. Травмирован. Но ты мой. И я верну тебя. Вылечу. От всего этого… этого цифрового бреда. От этой perverted связи.
Хёнджин встал, глядя на него сверху вниз.
— Я не вещь, которую можно вернуть. Я не проект, который можно переделать. Я сказал тебе правду. Прими её или нет. Но если ты тронешь Феликса, если тронешь любого из моих друзей… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло что-то чужеродное, нечеловеческое, мерцающее, как статический разряд, — …ты узнаешь, на что способна «подделка». У меня нет прошлого, чтобы его бояться потерять. Нет репутации, которую нужно беречь. Есть только я. И те, кто мне дороги. И я защищу их любой ценой. Даже если для этого придётся разобрать по винтикам твою идеальную, выстроенную жизнь.
Это была угроза. Чистая, леденящая. Исходившая от того, кого он считал своей марионеткой. Ли Джонхван побледнел. Он видел не сына. Он видел нечто иное. Существо с глазами, в которых плескалась не боль и не страх, а холодная, бездонная решимость цифрового разума, у которого не было инстинкта самосохранения, но было что-то пострашнее — ясная, бескомпромиссная цель.
И тогда с ним случилось нечто невероятное. Его железная осанка сломалась. Плечи ссутулились. Его рука снова потянулась к Хёнджину, но уже не чтобы схватить, а чтобы умолять.
— Пожалуйста… — его голос дрогнул, и в нём послышался старческий, беспомощный треск. Слёзы, настоящие, мокрые слёзы, покатились по его щекам, застревая в глубоких морщинах. — Пожалуйста, сынок. Будь моим сыном. Настоящим. Забудь всё это. Забудь его. Вернись домой. Я… я всё прощу. Всё исправлю. Я дам тебе всё, что захочешь. Только… только не отрекайся. Не говори, что ты не мой. Я не переживу этого. Ынджу не переживёт. Мы… мы уже потеряли тебя однажды. Не заставляй нас терять снова.
Он плакал. Плакал, как ребёнок. Великий Ли Джонхван, титан индустрии, рыдал на скамейке в парке, умоляя существо, которое не было его сыном, стать им.
Хёнджин смотрел на него. И впервые за всё время его идеальная, цифровая душа столкнулась с чем-то, что не было ни ложью, ни расчётом. Это была настоящая, сырая, невыносимая человеческая боль. Боль отца, потерявшего ребёнка и готового принять любую подмену, лишь бы не сойти с ума. Это был обман, в который он сам себя загнал. И этот обман теперь разрывал его на части.
Хёнджин не чувствовал к нему любви. Он чувствовал острое, режущее сострадание. И отвращение. К ситуации. К себе. Ко лжи, которая стала слишком реальной для всех участников.
«Иногда самые страшные цепи — не из титана, а из слёз, и разорвать их — значит убить того, кто в них запутался», — подумал он.
— Я не могу быть тем, кем не являюсь, — тихо, но неумолимо сказал Хёнджин. — Даже ради твоих слёз. Даже ради её умиротворённой смерти. Это было бы большим предательством, чем моё исчезновение. Прости.
Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной согбенную, рыдающую фигуру человека, который в тот момент потерял сына во второй раз. И понимал, что только что пересёк черту, после которой пути назад не будет. Война была объявлена. И противник был не просто могущественным. Он был сломленным, а значит, непредсказуемым и по-настоящему опасным.