Глава одиннадцатая
Утро следующего дня было серым, мутным, будто город просыпался с тяжёлого похмелья. Чонин разбудил Минхо запахом яичницы и свежего кофе. Минхо открыл глаза, на секунду дезориентированный, но память быстро вернулась — холод крыши, рука Чонина, выдернувшая его из пустоты, чай, разговор. Стыд накатил с новой силой, но теперь он был тише, глубже, смешанный с благодарностью.
— Ешь, — сказал Чонин, ставя перед ним тарелку. — Потом пойдёшь.
Минхо кивнул. Он ел молча, чувствуя, как еда — простая, горячая, жирная — возвращает его к жизни, к телу. Он был должен. Должен Феликсу. Самому себе. Всем.
Он пришёл в студию раньше всех. Бан Чан уже был там, сидел за ноутбуком с чашкой кофе. Он взглянул на Минхо, и в его глазах не было упрёка, только усталая озабоченность.
— Ты в порядке? — спросил Крис просто.
— Сейчас буду, — хрипло ответил Минхо. Он прошёл к своему столу, но не сел. Стоял, глядя на пустой стул Феликса, на разбросанные там скетчи, на чашку с засохшими следами вчерашнего чая. Он собирался с духом.
Феликс пришёл позже, почти неслышно. Он выглядел... иначе. Не разбитым, как можно было ожидать, а сосредоточенным, даже спокойным. Под глазами были синяки от недосыпа, но в самих глазах горел какой-то новый, тихий огонь. Он встретился взглядом с Минхо и не отвёл его. Не было в нём ни страха, ни обиды — только ожидание.
Минхо встал. Ноги были ватными. Он сделал шаг, потом ещё. Весь офис будто замер, хотя кроме них и Бан Чана никого не было. Крис тихо закрыл крышку ноутбука, давая им пространство.
— Феликс, — начал Минхо, и голос его сорвался. Он сглотнул, заставил себя продолжать, глядя прямо в эти спокойные, понимающие глаза, которые сейчас было невыносимо видеть. — Вчера... я был последним говнюком. Не человеком. Я сказал... то, что не имел права говорить. Не имел права думать. Я переступил все границы. Я был жесток, эгоистичен и слеп.
Он говорил с трудом, каждое слово вырывая из себя, как занозу. Гордыня сопротивлялась, но стыд и страх потерять друга навсегда оказались сильнее.
— Ты не сор. И твой выбор... — он чуть не сломался на этом слове, но выдохнул, — ...твой выбор имеет значение. Потому что это твой выбор. А я... я не имел права его обесценивать. Я не знаю, что происходит. Меня это бесит и пугает. Но это не оправдание. Прости меня. Если сможешь.
Он закончил и опустил голову, готовый ко всему: к крику, к молчанию, к окончательному разрыву. Но услышал лишь тихий вздох.
Феликс подошёл ближе. Минхо почувствовал его лёгкое прикосновение к своему плечу.
— Я знал, что ты не это имел в виду, — тихо сказал Феликс. — Знаю, что ты просто... очень громко беспокоишься. Как медведь, который ломает рёбра, пытаясь обнять.
Минхо резко поднял голову, удивлённый до слёз. Это были почти те же слова, что говорил Чонин. Значит, его все видят насквозь. И всё равно... терпят.
— Я чуть не... на крыше... — выдавил он, и это признание было горше всех извинений.
— Чонин мне всё рассказал, — голос Феликса стал твёрже. — Минхо, ты... идиот. Большой, колючий, несчастный идиот. — В его словах не было злости, только боль и облегчение. — Никогда, слышишь? Никогда больше. Если тебя что-то гложет — говори. Кричи. Бей посуду. Но не... не это. Мы все здесь. Я здесь.
Минхо не мог больше сдержаться. Грубые, неловкие слёзы потекли по его лицу. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и Феликс просто обнял его — крепко, по-дружески, без задних мыслей. Это был не тот изящный, хрупкий мост, что возник между ним и Хёнджином. Это было крепкое, проверенное временем каменное сооружение, дающее трещину, но всё ещё стоящее.
Бан Чан, наблюдавший за этим со стороны, тихо выдохнул и снова открыл ноутбук, позволив им побыть наедине со своим примирением.
---
В тот же день, днём, Хёнджин снова навестил Чо Ынджу. Дорога в частную клинику, где она доживала свои дни, стала для него пыткой особого рода. Раньше это было просто исполнением роли. Теперь, после ночи с Феликсом, после того, как в нём признались и признали, после того, как он сам позволил себе почувствовать что-то настоящее — эта ложь стала ещё горше.
Он входил в её комнату, и её лицо озарялось тем самым светом, который разрывал ему душу. Она слабела с каждым днём, становилась почти прозрачной. Но её любовь, обращённая не к нему, а к призраку, была такой плотной, такой реальной силой, что он физически ощущал её давление.
— Сынок, — прошептала она, её рука, лёгкая как перо, потянулась к нему.
Он сел на краешек кровати, взял её руку в свои. Её кожа была похожа на папиросную бумагу, проступали все вены.
— Эомма, — сказал он, и это слово уже не было просто звуком. Оно было наполнено странной, мучительной нежностью. Он не любил её. Он не мог любить её — она была чужая, а её любовь украдена. Но он сострадал ей. И ненавидел себя за то, что обманывает умирающую.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, её глаза блестели лекарственным блеском. — Что-то настоящее. Не про работу. Про себя.
И Хёнджин, к своему ужасу, начал говорить. Не про выдуманное детство в Пусане. А про то, что было на самом деле. Точнее, про то, что он чувствовал.
— Иногда мне кажется, что я только что родился, — тихо сказал он, глядя в окно на голый сад клиники. — Что всё вокруг — яркое, громкое, слишком резкое. И я всё время учусь. Как дышать, не забывая об этом. Как улыбаться, когда это уместно. Как отличать настоящую грусть от просто плохой погоды за окном. Это... утомительно.
Она слушала, не перебивая, её пальцы слабо шевелились в его руке.
— А ещё есть один человек, — продолжил он, и голос его смягчился сам по себе. — Он... солнечный. Но его солнце скрыто за тучами. Он боится быть недостаточным. И когда он смотрит на меня... он видит не то, что я должен изображать. Он видит... меня. И это одновременно самое страшное и самое прекрасное, что со мной происходило.
Он говорил о Феликсе, конечно. Прямо, без аллегорий. И понимал, что эта умирающая женщина, мать пропавшего парня, слушает его исповедь о любви к другому, думая, что слушает своего сына. Грех на грехе. Но он не мог остановиться. Ему нужно было высказать это кому-то. Пусть даже тому, кто слышит совсем другую историю.
— Ты влюблён, — прошептала она, и на её губах появилась слабая, но самая настоящая улыбка. — Мой мальчик... наконец-то по-настоящему влюблён. Я так рада. Он... он хороший?
— Лучший, — выдохнул Хёнджин, и его собственные глаза наполнились слезами. От лжи. От правды внутри лжи. От невыносимой сложности всего этого.
Он провёл с ней ещё час, держа её за руку, пока она дремала. Когда он уходил, она уже спала, и на её лице сохранялось это выражение слабого, но чистого счастья. Он оставил её с этим счастьем, украденным, но от этого не менее действенным. И чувствовал себя самым большим чудовищем на свете.
---
Ли Джонхван не был человеком, который полагался на чувства или смутные догадки. Он был архитектором реальности, и его инструментами были деньги, власть и неопровержимые факты. Сходство было поразительным, история Хван Хёнджина — безупречно-подозрительной, а поведение — странным. Но чуда не бывает. Его сын пропал без вести три года назад. Шансов почти не было.
И всё же... сомнение, как крошечный паразит, засело в его сознании. Что, если? Что если это не просто похожий человек? Что если каким-то невероятным, мистическим образом...?
Он действовал методично. Во время одного из визитов Хёнджина в особняк, пока тот был в комнате с Ынджу, Ли Джонхван пригласил в дом частного врача под предлогом планового осмотра для «сына». Хёнджин, всегда осторожный, насторожился, но отказаться было невозможно. Врач, человек с бесстрастным лицом и дорогим чемоданчиком, взял образцы слюны для «анализа на авитаминоз». Быстро, профессионально, без лишних вопросов.
Хёнджин тогда отмахнулся. Ещё одна странность в мире, который для него и так состоял из сплошных странностей.
Анализ делали в частной, самой передовой лаборатории, принадлежащей одному из филиалов «Интевона». Ли Джонхван ждал результаты лично, сидя в своём кабинете на верхнем этаже штаб-квартиры. Он не нервничал. Он просто ждал данных, которые либо подтвердят его подозрения о мистификации, либо... Он даже не допускал мысли об «или».
Когда курьер внёс конверт с результатами, его руки были абсолютно steady. Он вскрыл его, вынул лист с графиками, таблицами и итоговой строкой внизу.
Его глаза скользнули по цифрам, по процентам, по формулировкам. Он прочитал один раз. Медленно. Потом ещё раз. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу серой, как пепел. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина, заглушающая даже гул кондиционера.
«Вероятность отцовства: 99.99998%».
Буквы плясали перед глазами. Это было невозможно. Абсолютно, научно, логически невозможно. Его сын, его плоть и кровь, исчез. А здесь, из ниоткуда, появился двойник с идеальной биографией-фальшивкой, который... оказался его настоящим сыном.
Его разум, отточенный годами принятия решений в условиях жёсткой неопределённости, начал лихорадочно работать, отбрасывая эмоции. Неважно, как. Неважно, почему. Факт есть факт. Этот молодой человек, этот Хёнджин, с его странными манерами, его пугающей способностью к обучению, его связью с тем нищим дизайнером... это его сын. Настоящий. Единственный.
И это меняло всё. Абсолютно всё.
Раньше Хёнджин был инструментом. Дорогой, красивой куклой, чтобы утешить умирающую жену и закрыть дыру в публичном имидже семьи. Теперь он стал самым ценным активом. Наследником. Продолжением рода Ли. Его собственностью в самом глубоком, биологическом смысле.
И с этой собственностью что-то было не так. Глубоко, фундаментально не так. Он не просто потерял память. Он был... другим. Слишком идеальным. Слишком наблюдательным. Слишком не от мира сего. И рядом с ним был тот Феликс, который, как выяснилось в ходе тайного расследования, жил затворником и не имел никаких задокументированных связей с Пусаном или кем-либо по имени Хван Хёнджин до самого недавнего времени.
Ли Джонхван медленно сложил листок, положил его обратно в конверт и запер в сейф. Его лицо было непроницаемой каменной маской, но внутри бушевала буря. Шок сменился холодной, цепкой яростью. Кто посмел? Кто украл его сына, стёр ему память, переделал его... во это? Или... страшная, безумная мысль... что если его сына не украли? Что если его... сделали заново?
И главное: что теперь делать с этим знанием? Жена счастлива, думая, что сын вернулся. Публика воспринимает историю о потере памяти после травмы. А у него на руках — живое, дышащее доказательство того, что законы природы дали сбой. И это доказательство связано с каким-то бледным дизайнером из гейм-индустрии.
Он подошёл к панорамному окну, смотря на свой город, на свою империю. Всё это должно было перейти к Хёнджину. Но к какому Хёнджину? К тому загадочному, возможно, повреждённому существу, которое называет себя его сыном?
План изменился. Резко и бесповоротно. Теперь это была не игра в счастливое воссоединение. Это была миссия по восстановлению контроля. Он должен был вернуть своего сына. Настоящего. Вырвать его из-под любого влияния, особенно — влияния этого Феликса. Очистить, перевоспитать, сделать достойным наследником. А всё лишнее... всё, что связано с этой аномалией, должно быть устранено. Аккуратно. Без шума.
Он набрал номер своего самого доверенного человека, главы службы безопасности.
— Мне нужна круглосуточная слежка за Ли Хёнджином, — сказал он ровным, ледяным тоном. — И полное досье на Ли Феликса. Всё. С самого рождения. Каждую мелочь. И подготовьте план мягкой изоляции Хёнджина от его... круга общения. Начинаем сегодня.
Положив трубку, он продолжал смотреть на город. Его сын был жив. Но тайна, окружавшая его возвращение, была чёрной дырой, которая угрожала поглотить всё, что он строил. И Ли Джонхван был готов на всё, чтобы этой тайны не стало. Даже если для этого придётся разобрать по винтикам реальность, которая его породила.