Глава десятая
Чонин почти силой затащил Минхо в свою машину — старый, потрёпанный седан, пахнущий резиной, сигаретным дымом и ароматизатором с запахом хвои, который уже давно выдохся. Минхо сидел на пассажирском сиденье, молчаливый и подавленный, уставившись в темное стекло, за которым проплывали ночные огни. Он всё ещё дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, и руки его были ледяными, даже в тёплом салоне.
Квартира Чонина оказалась такой, какой её и можно было представить: маленькой, уютно-захламлённой, заполненной книгами, музыкальными инструментами (гитара, калимба, флейта), сушёными травами в пучках и множеством фотографий на стенах. Фотографии были в основном чёрно-белые, атмосферные: лица незнакомцев в толпе, отражения в лужах, старые деревья, туман над рекой. Здесь не было того стерильного совершенства, как в пентхаусе Хёнджина. Здесь была жизнь со всеми её царапинами и потёртостями.
— Раздевайся, — тихо сказал Чонин, запирая дверь. — Ванная вон там. Прими душ. Горячий. Я пока чай сделаю.
Минхо, словно автомат, повиновался. Он стоял под почти кипятком, пока кожа не покраснела, но внутренний холод не уходил. Он смотрел на свои руки — те самые, что несколько минут назад готовы были разжать хватку и отпустить всё. Теперь они дрожали. От стыда. От страха перед самим собой.
Когда он вышел, закутанный в чужой, мягкий халат с выцветшим узором, на низком столике в главной комнате уже стоял чайник и две простые глиняные чашки. Пахло мятой, ромашкой и чем-то древесным — полынью, кажется. Чонин, в простой футболке и трениках, сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел на него.
— Садись, — сказал он.
Минхо опустился на подушку напротив. Он не мог встретиться с ним глазами.
— Спасибо, — выдавил он наконец, голос был хриплым, чужим. — За… там. На крыше.
— Не за что, — просто ответил Чонин, наливая чай. Жидкость была темной, почти чёрной. — Пей. Это успокаивает нервы. И греет изнутри.
Минхо взял чашку, обжёг пальцы, но боль была почти приятной — она напоминала, что он жив. Он сделал маленький глоток. Напиток оказался горьким, терпким, с долгим травяным послевкусием.
— Я не собирался… — начал он и замолчал, потому что это была ложь. На какую-то долю секунды — собирался. И этого было достаточно, чтобы мир перевернулся.
— Знаю, — кивнул Чонин. — Ты был в аффекте. Боль, гнев, чувство брошенности… они создают иллюзию, что дальше будет только хуже. Что выход только один. Это обман. Просто химия мозга, вышедшая из-под контроля.
— Ты говоришь как учебник, — с горькой усмешкой сказал Минхо.
— Я много читал об этом, — признался Чонин, пожимая плечами. — После того как моя тётя… в общем, да. Я изучал. Чтобы понять. И чтобы не свалиться в ту же яму. — Он помолчал, смотря на пар, поднимающийся из чашки. — Ты не одинок в этом чувстве, Минхо. Многие носят в себе такую тьму. Просто ты обычно носишь её в форме злости. А сегодня злость кончилась, и осталась голая пустота.
Минхо закрыл глаза. Слова Чонина, тихие и лишённые осуждения, проникали сквозь броню куда глубже, чем любые крики.
— Я был ужасен с ним, — прошептал он. — С Феликсом. Я назвал его выбор… сором. Сказал, чтобы не приходил плакаться. А сам… сам чуть не стал тем, кому уже не к кому прийти.
— Ты испугался за него, — поправил Чонин. — Твоя злость — это обратная сторона заботы. Ты просто не умеешь выражать её иначе. Как медведь, который хочет обнять, а ломает рёбра.
Неожиданное сравнение вырвало у Минхо короткий, надломленный звук, похожий на смешок, перемешанный со слезой.
— Глупо, — выдохнул он.
— Человечно, — возразил Чонин. — Завтра ты извинишься. Просто и честно. Без этой твоей колючей бравады. Феликс поймёт. Он всегда понимал тебя лучше, чем ты сам.
— А если не поймёт?
— Тогда это его право, — спокойно сказал Чонин. — Но ты сделаешь то, что должен. Чтобы жить с собой дальше.
Они допили чай в тишине. Напряжение понемногу спадало, сменяясь тяжёлой, но чистой усталостью. Чонин достал матрас и постельное белье, разложил на полу.
— Спи тут. Утром всё будет выглядеть иначе. Всегда выглядит.
Минхо кивнул. Он лег, укрылся одеялом, пахнущим тем же травяным сбором, и слушал, как в соседней комнате Чонин тихо перебирает струны гитары, наигрывая какую-то печальную, безымянную мелодию. Это не был lofi или ambient, которые любил Феликс. Это была что-то народное, грубое, полное тоски по чему-то безвозвратно утерянному. И под эту музыку, впервые за долгое время, Минхо уснул сном без кошмаров, в безопасности чужого, но искреннего участия.
«Иногда нас от пропасти отделяет не сила воли, а чья-то вовремя протянутая рука, пахнущая травой и пониманием», — промелькнуло в его сознании перед самым сном.
---
Тем временем в своей берлоге, освещённой лишь монитором, Хан Джисон творил. Не сценарий, не стихи, а нечто среднее — фанфик. Он редко этим занимался, но сегодня образы в голове требовали выхода именно в такой, полуигровой форме. Он создавал историю, которая была шифром, отражением в кривом зеркале той реальности, что происходила рядом.
Он назвал файл «Глитч в матрице_черновик».
Глава 1. Загрузка персонажа
Он проснулся с ощущением, что его тело собрали заново. Каждая мышца, каждый сустав отзывались эхом несуществующей памяти — памяти о том, как его перемещали, как настраивали параметры, как выбирали цвет глаз. Он был Персонажем. Игровым аватаром в симуляции высшего порядка под названием «Город». Его звали… имя зависло, зациклилось между «Зеон» и «Джин». Он отбросил оба. Пока он был Безымянным.
Его Создатель — пользователь с ником «Лисий_след» — вложил в него всё: максимальные характеристики красоты, харизмы, творческих навыков. Но забыл проставить галочку «Иммунитет к экзистенциальному кризису». И теперь Безымянный стоял перед зеркалом в своей стартовой квартире (стиль: минимализм, хюгге, куплено за внутриигровую валюту) и пытался понять, почему идеальное отражение вызывает у него тошноту.
Вне игры, за монитором, «Лисий_след» — парень по имени Ли Ф., — кусал губы, наблюдая за ним. Он создал его в порыве тоски, вложив черты того, кого потерял. А теперь его творение смотрело в пиксельные глаза и задавалось вопросом «Кто я?». И этот вопрос, как вирус, начал заражать код самой игры.
Безымянный вышел на улицу симулированного города. NPC двигались по своим маршрутам, их диалоговые облачка всплывали с предсказуемыми фразами о погоде и курсе акций. Он чувствовал фальшь. Каждую. Он видел текстуры, которые чуть-чуть не успевали подгрузиться. Слышал фоновый шум — не городской гул, а низкочастотное гудение серверов.
А потом он увидел Его. Не NPC. Другого игрока. Его аватар был неказист, одет в простую кожаную куртку, с недовольным выражением лица. Он стоял, курил виртуальную сигарету и смотрел на виртуальную луну. И в его позе, в том, как он отбрасывал пепел, была такая аутентичная, не прописанная в коде усталость и горечь, что Безымянный замер.
«Ты… настоящий?» — спросил Безымянный, нарушив все протоколы взаимодействия.
Игрок по имени «М.» обернулся. Его цифровые глаза сузились.
«А у тебя вообще есть право задавать такие вопросы, спрайт? Ты же просто набор полигонов с прикрученным ИИ для болтовни».
Но в его голосе не было злости. Было любопытство. И, возможно, та же тоска.
«Я не знаю, что я, — признался Безымянный. — Но я хочу знать. И я чувствую… боль. От того, что я не знаю».
«М.» затянулся, потом швырнул сигарету под ноги, растёр её пиксельным ботинком.
«Чёрт. Разработчики наконец-то перестарались с реализмом. Ладно, спрайт. Пошли. Покажу тебе дыру в текстурах на краю карты. Может, оттуда видно, что по ту сторону».
Безымянный последовал за ним. И впервые с момента загрузки его идеально смоделированное сердце выдало сбой — пропустило такт. Он не знал, как назвать это чувство. Надежда? Страх? Или первый симптом свободы воли, смертельного вируса для любой, даже самой совершенной, программы?
Джисон откинулся на спинку стула, уставившись в текст. Он писал про игровой мир, но каждый образ, каждая реплика били точно в цель. Хёнджин — Безымянный, загруженный в реальность. Феликс — «Лисий_след», испуганный создатель. Минхо — игрок «М.», видящий фальшь. А дыра в текстурах на краю карты… что это, как не попытка найти объяснение, выход, правду?
Он сохранил файл в папку «Тайные проекты». Это была его терапия. И его досье на сумасшедшую реальность, в которой они все оказались.
---
В это же время, в своей квартире, которая внезапно показалась ему слишком большой и тихой, Со Чанбин метался. Он знал о стычке Минхо и Феликса от самого Минхо — тот, в порыве отчаяния, отправил ему голосовое сообщение, полное самоуничижения и ярости. А теперь Минхо не брал трубку. И Феликс — тоже.
Чанбин ненавидел неопределённость. Он предпочитал прямой конфликт, драку, выяснение отношений начистоту. Эта тихая, ядовитая пауза сводила его с ума. Он взял телефон, начал набирать сообщение Феликсу, стирал, начинал снова. В итоге остался простой, прямой текст, каким и был он сам:
«Эй. Как ты? Что нового?»
Он отправил и уставился на экран, будто силой воли мог заставить ответ появиться быстрее. Но ответа не было. Тишина. Он швырнул телефон на диван и прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки.
Он думал о Феликсе. О его тихой улыбке, которую тот использовал как щит. О его страхе быть «недостаточным». О том, как он закрывался в себе, когда было больно. И теперь он закрылся с кем-то другим. С тем, в ком Чанбин, вопреки всем инстинктам, начинал сомневаться. Может, Минхо прав в своей ненависти, но не в методах? Может, этот Хёнджин и правда каким-то чудом стал для Феликса тем, кого не хватало?
«Самые важные вопросы часто остаются без ответа, потому что мы боимся услышать не то, что надеялись», — думал он, глядя на безмолвный экран телефона. Но Чанбин не из тех, кто боится. Он будет ждать. А потом — действовать. Потому что его друг где-то там, в эпицентре бури, которую никто из них до конца не понимает. И если Феликсу понадобится помощь, он будет там. Независимо от того, позовут его или нет. Таков был его код. Простой, как удар кулаком, и неизменный.