Глава девятая
Тишина после его жеста была густой, сладкой и мучительной одновременно. Феликс чувствовал, как под его лбом пальцы Хёнджина медленно разжимаются, затем снова сжимаются, уже вокруг его руки. Дрожь в тех пальцах постепенно утихала, сменяясь тёплым, устойчивым давлением. Он не решался поднять голову, боясь разрушить этот хрупкий мост, который только что возник между ними без единого слова.
— Феликс…
Голос Хёнджина звучал хрипло,прочищенным от слёз, но всё ещё надломленным.
—Посмотри на меня. Пожалуйста.
Феликс медленно поднял лицо. Хёнджин смотрел на него снизу вверх, сидя в кресле. Его глаза были красными от слёз, лицо — влажным и размягчённым, без намёка на привычную идеальную маску. Он выглядел разбитым, настоящим и невероятно красивым в этой своей уязвимости.
— Я не понимаю этого жеста, — честно сказал Хёнджин. — Его нет в моих базах данных о человеческом взаимодействии. Это не утешение. Это не подчинение. Это что-то… другое. Что это?
Феликс не отводил взгляда. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо отдавалось в тишине пентхауса.
— Это значит «я вижу тебя», — прошептал он. — И «я здесь». И «неважно, из чего ты сделан». Всё вместе.
Хёнджин замер, его глаза бегали по лицу Феликса, как бы считывая микровыражения, ища подвоха, лжи, страха. Он не находил ничего, кроме той же открытой, болезненной искренности.
— Ты не должен, — резко выдохнул Хёнджин, пытаясь отвести взгляд. — Это ошибка. Сбой в твоей системе. Ты смешиваешь жалость, ответственность и… что-то ещё. Это опасно. Для тебя.
— Перестань говорить то, что должен или не должен, — сказал Феликс твёрже. Он всё ещё стоял на коленях, но его поза была не униженной, а сильной. — Перестань анализировать. Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Не называй это. Просто… дай этому быть.
Хёнджин закрыл глаза. Его лицо исказилось внутренней борьбой. Он дышал глубоко и неровно.
—Я чувствую… тепло. Там, где ты касаешься моей руки. Оно распространяется вверх по руке. Оно… приятное. Но вместе с ним — страх. Огромный, чёрный. Как будто я стою на краю пропасти, и ты тянешь меня за руку, и я не знаю — упадём мы оба или ты меня удержишь. И ещё… боль. Здесь. — Он прижал свободную руку к груди. — Острая, сладкая. Как будто что-то рвётся внутри, чтобы освободить место для чего-то нового. И это новое… оно хочет быть ближе к тебе. Ближе, чем это возможно. Ближе, чем допустимо.
Он открыл глаза. В них бушевала целая буря нерасшифрованных эмоций.
—Это то, что ты называешь… любовью? — спросил он так прямо, так беззащитно, что у Феликса снова перехватило дыхание.
— Я не знаю, — честно ответил Феликс. Его голос дрожал. — Я не знаю, как это называется. Я знаю только, что когда тебя нет рядом, мир становится плоским и тихим. А когда ты рядом, даже когда тебе больно, даже когда страшно — всё обретает цвет и смысл. Даже этот безумный, невозможный смысл. Я знаю, что хочу защитить тебя, хотя ты, возможно, сильнее меня. Я знаю, что твоя боль стала моей болью. И твои попытки… твои попытки быть… они стали самой важной вещью в моей жизни.
Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Пропасть между ними — между рождённым и созданным, между человеком и тем, кто лишь учится им быть — всё ещё зияла. Но над ней теперь натянулся хрупкий, невидимый мост из понимания и этого странного, нового чувства.
Хёнджин медленно, будто боясь спугнуть, поднял свою свободную руку и коснулся кончиками пальцев щеки Феликса. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно обожгло.
— Я боюсь разрушить тебя, — прошептал Хёнджин. — Я — хаос в человеческой оболочке. Я не знаю правил этой игры.
— А я устал от правил, — ответил Феликс, наклоняясь в это прикосновение. — Давай напишем свои.
И тогда Хёнджин наклонился. Это было не стремительное движение. Оно было медленным, вопрошающим, дающим время отстраниться. Феликс не отстранился. Он закрыл глаза.
Их губы встретились.
Первый поцелуй был нежным,почти неосязаемым, пробным. Прикосновение двух реальностей, столь разных, ищущих точку соприкосновения. Губы Хёнджина были мягче, чем Феликс ожидал, и теплее. Они пахли слезами и имбирным чаем. Потом давление усилилось. Хёнджин как будто терял осторожность, его рука переместилась с щеки на затылок Феликса, пальцы вцепились в волосы. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, полным того самого не названного чувства, которое не нуждалось в словах. Это был поцелуй голодного — голодного по подлинности, по связи, по подтверждению своего существования через другого. И Феликс отвечал ему с той же силой, цепляясь за плечи Хёнджина, поднимаясь с колен, чтобы быть ближе, пока они не потеряли равновесие и не рухнули вместе на мягкий ковёр перед камином, не разрывая контакта.
Они лежали, сплетённые воедино, и мир за пределами этого ковра, этого огня, этого поцелуя перестал существовать. Не было Ли Джонхвана, не было гнева Минхо, не было тоскливой лжи умирающей женщины. Было только тепло, вкус, дыхание и нарастающее, всепоглощающее чувство, что это — единственная правда в море симуляций.
---
Тем временем по тёмным, почти безлюдным улицам Хондэ нёсся ураган по имени Минхо. Он шёл, не разбирая дороги, его кулаки были сжаты в карманах, челюсти стиснуты до боли. Ярость, которую он выплеснул на Феликса, не утихла. Она превратилась в чёрную, тягучую смолу, которая заливала всё внутри. Он чувствовал себя преданным. Брошенным. Оставленным ради… чего? Загадочного красавца с пустыми глазами?
На повороте в узкий переулок он, не глядя, резко свернул и столкнулся с кем-то, кто шёл навстречу. Удар был сильным. Тот человек — худощавый, легкий — отлетел к стене с тихим вскриком.
— Смотри куда… — начал Минхо сквозь зубы, поднимая голову, и замолчал.
Перед ним, потирая плечо, стоял Ян Чонин. В темноте его лицо казалось бледным, а глаза — огромными. Он не выглядел испуганным. Скорее… внимательным.
— Минхо, — сказал Чонин тихо. — Ты его чуть не сбил с ног.
— Мало, — буркнул Минхо, пытаясь обойти его. Но Чонин не двигался с места.
— Ты весь излучаешь боль, — сказал Чонин, и его слова прозвучали не как упрёк, а как констатация факта. — Она клубится вокруг тебя, как чёрный дым. Я её почти вижу.
— Отвали со своей эзотерикой, — прошипел Минхо, но в его голосе уже не было прежней агрессии, только усталость.
— Пойдём, я куплю тебе кофе, — неожиданно предложил Чонин. — Или что покрепче. Ты не должен быть один в таком состоянии.
Минхо хотел отказаться, но ноги сами понесли его за Чонином в ближайший круглосуточный магазин. Они купили две банки горячего, сладкого кофе и уселись на холодную лавочку в соседнем скверике. Молчание между ними было неловким, но не враждебным.
— Он выбрал его, — наконец выдохнул Минхо, сжимая банку так, что алюминий затрещал. — Выбрал эту пустышку. После всех этих лет.
— Может быть, он не выбирал, — осторожно сказал Чонин, делая маленький глоток. — Может быть, его… выбрали. Или он просто упал в это, как в яму. Феликс не умеет выбирать. Он умеет только плыть по течению, пока его не накроет с головой.
— И мы должны просто смотреть? — Минхо резко повернулся к нему.
— Нет, — покачал головой Чонин. — Мы должны быть рядом. Когда он вынырнет. А он вынырнет. Потому что то, что происходит… это не может длиться вечно. Это слишком хрупко. Слишком… не от мира сего.
Минхо пристально посмотрел на него.
—Ты тоже что-то чувствуешь. В нём. В этом Хёнджине.
Чонин кивнул, глядя куда-то в темноту.
—Я чувствую тишину. Но не пустую. А… наполненную. Как будто за обычными звуками мира стоит другой, огромный гул, который он заглушает. И ещё… на моих фотографиях с ним иногда проявляется то, чего не было. Свечение. Искажения. Как будто реальность вокруг него немного… плывёт. — Он посмотрел на Минхо. — Я не думаю, что он злой. Я думаю, он очень одинокий. И очень испуганный. Такой же испуганный, как ты сейчас.
Минхо ничего не ответил. Он допил свой кофе, чувствуя, как ярость понемногу оседает, оставляя после себя тяжёлую, унылую пустоту и стыд. Стыд за свои слова. За то, что назвал Феликса предателем. За то, что назвал Хёнджина сорой.
— Надо извиниться, — глухо сказал он, больше себе, чем Чонину.
Он вытащил телефон, нашёл контакт Феликса, набрал. Долгие гудки. Никто не брал. Он попробовал ещё раз. И ещё. Тишина в трубке звучала зловеще. В голову полезли чёрные мысли: а что, если Феликс не просто обиделся? Что если он… что если с ним что-то случилось? Из-за его, Минхо, жестоких слов?
— Он не отвечает, — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучала паника, которую он так тщательно скрывал под маской злости.
— Может, спит. Или телефон разрядился, — попытался успокоить Чонин, но его собственный взгляд стал тревожным.
Минхо вскочил с лавочки.
—Я пойду к нему. Сейчас.
— Минхо, уже второй час ночи…
Но Минхо уже шёл прочь,быстрыми, нервными шагами. Он дошёл до дома Феликса, звонил в домофон — никто не отвечал. Он звонил в дверь его квартиры — тишина. Он стоял в холодном, пустом коридоре, и пустота вокруг начала резонировать с пустотой внутри. Его слова эхом отдавались в памяти: «…не приходи к нам плакаться. Ты сделал свой выбор».
А если его выбор привёл его в тёмную воду? Если его слова стали тем последним толчком?
Паника, холодная и тошнотворная, поднялась по горлу. Он выбежал на улицу, не зная, куда идти. Ноги сами понесли его к ближайшему высотному зданию — старому офисному центру в десять этажей, где когда-то была студия, в которой они все начинали. Дверь была заперта, но Минхо знал чёрный ход — через пожарную лестницу сбоку.
Он поднялся на крышу. Ветер здесь был сильнее, он выл, рвал одежду и слепил глаза. Минхо подошёл к самому краю, к низкому парапету, и посмотрел вниз. Город лежал внизу, море холодных огней, безразличное и огромное. Его собственная жизнь внезапно показалась ему такой же маленькой и незначительной, как эти огоньки. Он разругался с одним из самых близких людей. Возможно, навсегда. А ради чего? Ради принципа? Ради гордыни?
Мысль, тёмная и липкая, заползла в сознание: а что, если просто шагнуть вперёд? Перестать чувствовать эту боль, этот стыд, эту ярость. Стать таким же безразличным, как этот город внизу. Одно движение. И тишина.
Он наклонился немного вперёд, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, забирает дыхание. Его пальцы вцепились в холодный бетон парапета. Внутри всё звало к пустоте. Это было бы так просто.
«Смерть — это не тишина, а последний, отчаянный крик эго, который никто не услышит», — пронеслось в голове, но это не остановило. Руки начали разжиматься.
— Минхо!
Голос донёсся сквозь вой ветра. Негромкий, но пронзительный, как лезвие. Минхо замер, не оборачиваясь. Шаги за спиной — быстрые, лёгкие. Рука схватила его за плечо и резко, с неожиданной силой, оттащила от края.
Он споткнулся и упал на грубую поверхность крыши, отшатнувшись от пропасти. Перед ним, тяжело дыша, стоял Чонин. Его лицо было бледным от напряжения, глаза горели в темноте.
— Что ты делаешь, идиот?! — крикнул Чонин, и в его обычно тихом голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость и страх. — Ты думал, я тебя просто так отпустил? Я шёл за тобой! Видел, как ты зашёл сюда!
Минхо сидел на бетоне, не в силах вымолвить ни слова. Дрожь, на этот раз не от гнева, а от осознания того, что он был в полушаге от… Он закрыл лицо руками.
— Он не отвечает… — простонал он сквозь пальцы.
— Потому что у него, гений, сел телефон! — Чонин почти выкрикнул эти слова. — Я только что позвонил Хёнджину! Феликс у него! Он спит! Он в порядке! Ты, долбанный… ты чуть не прыгнул из-за разряженного телефона!
Облегчение, хлынувшее на Минхо, было таким острым, что его стошнило прямо на асфальт. Он рыдал, давясь слезами и рвотой, а Чонин сидел рядом, положив руку ему на согнутую спину, и молчал, глядя на ту самую пропасть, откуда он только что выдернул своего друга. Ветер выл, но теперь он звучал не как призыв к пустоте, а как простой, безразличный шум большого города, в котором жизнь, хрупкая и нелепая, всё же продолжалась.