Глава четвертая
Хёнджин сидел на краю кровати, в той самой идеальной спальне идеальной квартиры. Поза была неестественно прямой, спина не касалась изголовья, руки лежали на коленях ладонями вверх — как у медитирующего монаха или у персонажа в режиме ожидания. Он не двигался уже больше часа, прислушиваясь к шуму города за окном и к тишине внутри себя. Эта тишина была новой. Раньше, в первые часы после материализации, в его сознании стоял легкий, едва уловимый гул — отголосок цифрового мира, белый шум существования, рожденного из кода. Теперь и он стих. Осталась только пустота, более гулкая и страшная, чем любой звук.
Он смотрел на свои руки. Прожилки на запястьях, тонкие линии на ладонях, ногти — аккуратной овальной формы. Всё было проработано до мельчайших деталей. Создатель не поленился. Или система сама дополняла недостающие элементы, стремясь к реализму. Он сжал пальцы в кулак, почувствовал давление ногтей на кожу ладони. Боль. Острая, конкретная, подтверждающая реальность. Но что она подтверждала? Реальность плоти или иллюзию, настолько совершенную, что она обманывала даже нервные окончания?
«Одиночество — это когда твой внутренний диалог превращается в монолог, обращенный в пустоту», — подумал он. Мысль была не его. Она всплыла из тех глубин памяти, что были загружены вместе с ним: цитаты из книг, обрывки поэзии, которые Феликс когда-то любил. Он был наполнен чужими смыслами, как сосуд. Были ли среди них его собственные?
Тем временем Феликс бродил по вечернему Сеулу. Он шел без цели, втискиваясь в потоки людей на Мёндоне, но не видя их. В ушах у него были наушники, но музыку он не включал. Ему нужна была тишина, но не внутренняя — ее как раз было слишком много, — а внешняя, чтобы заглушить хаос в голове. Прохожие смеялись, целовались, ссорились, жили. А он чувствовал себя призраком в собственном городе. Он создал жизнь. Буквально. И теперь боялся к ней прикоснуться.
Он купил в ларьке тёплый батат, но, откусив пару раз, выбросил его в урну. Сладость показалась приторной, почти тошнотворной. Его мысли возвращались к Хёнджину. К его глазам, когда он говорил: «Ты ведь мой создатель». В этих словах была не только зависимость, но и упрек. Незаслуженный и от этого еще более болезненный.
Феликс свернул в тихий переулок, ведущий к его дому. Он смотрел на освещенные окна многоэтажек, представляя себе за каждым из них обычные жизни: ужины, ссоры, телевизор, сон. За одним из этих окон, в квартире 407, сидела его самая большая тайна. Его творение. Его ошибка.
Он поднялся на свой этаж. В коридоре было тихо. Он остановился перед своей дверью, ключ уже был в руке. Но не повернул его. Вместо этого он сделал два шага влево и оказался перед дверью 407. Он замер, слушая тишину по ту сторону. Ни звука. Ни музыки, ни шагов. Как в гробу.
Феликс сглотнул ком в горле и постучал. Сначала робко, почти неслышно. Потом, не дождавшись ответа, чуть сильнее.
Прошло несколько секунд. Затем щелкнул замок, и дверь открылась.
Хёнджин стоял на пороге. Он был босиком, в тех же джинсах и простой белой футболке. Его волосы были слегка взъерошены, как будто он проводил по ним пальцами. Но выражение лица… Оно было пустым. Не грустным, не испуганным — именно пустым. Как чистый холст. Эта пустота испугала Феликса больше любой истерики.
— Феликс, — произнес Хёнджин. Его голос был ровным, без интонации. — Входи.
Феликс переступил порог. Квартира встретила его уютным теплом и тем самым, до мурашек знакомым интерьером. Он огляделся, и по спине пробежал холодок. Он узнавал каждый предмет. Этот торшер в углу — он скачивал его с бразильского сайта для симов. Этот постер с абстракцией над диваном — он сам его нарисовал в фотошопе для виртуальной гостиной. Даже запах — смесь ванили, дерева и свежего белья — был тем самым, что он выбрал в настройках атмосферы для лота.
— Боже, — вырвалось у Феликса. — Это… всё отсюда. Из игры.
— Да, — просто сказал Хёнджин, закрывая дверь. — Всё на своих местах. Как будто кто-то распаковал сохранение и перенес его в реальность. — Он прошел на кухню, включил чайник. Движения были механическими. — Чай?
— Не надо, — Феликс сел на диван, чувствуя себя незваным гостем в собственном проекте. — Ты… как ты?
Хёнджин не ответил сразу. Он смотрел на закипающий чайник, на его отражение в блестящем корпусе.
— Я не знаю, — наконец сказал он честно. — Я пытаюсь понять правила этого мира. Но они не прописаны в коде. Здесь нет четких параметров «голод», «энергия», «настроение». Здесь всё плывет. И болит. И пугает. — Он обернулся, и в его глазах появилось что-то живое — страх. — Я сегодня говорил с твоими друзьями. Джисон видит сквозь меня. Минхо ненавидит меня на уровне инстинкта. Он чувствует фальшь. А что чувствую я? Я чувствую, что играю роль, для которой нет сценария. И я не знаю, чем это закончится.
Феликс слушал, и его собственный страх начал отступать, вытесняемый острой, почти физической жалостью. Перед ним не было монстра, вторгшегося в реальность. Перед ним был потерянный, напуганный… кто? Существо? Человек? Он встал и подошел к окну, отвернувшись, чтобы не видеть этого лица, в которое он вложил так много себя.
— Я не знаю, как это произошло, — тихо сказал Феликс. — Я не шаман и не безумец. Я просто дизайнер, который слишком увлекся своей работой. Но факт остается фактом: ты здесь. И ты… страдаешь. Из-за меня.
— Не из-за тебя, — поправил его Хёнджин. — Из-за факта моего существования. В этом нет твоей вины. Ты просто… желал. А желание, как оказалось, может быть опасной силой.
Чайник выключился с тихим щелчком. Хёнджин все равно налил в две кружки кипяток, опустил в них пакетики с ромашкой — успокаивающий сбор, который Феликс тоже узнал. Он принес кружки, поставил одну на стол перед Феликсом, сел в кресло напротив. Между ними снова легла пропасть, но теперь она была не метафизической, а человеческой — пропасть между тем, кто родился, и тем, кого создали.
— Я не могу оставить тебя одного, — неожиданно для себя сказал Феликс. Он не смотрел на Хёнджина, уставившись в темное окно, где отражалась их сцена: два силуэта в уютной, фальшивой комнате. — Ты не справишься. Этот мир… он сломает тебя, если не знать, как в нем выживать. И я… — он с трудом выдавил из себя, — я чувствую ответственность. Даже если это безумие. Даже если я сам скоро сойду с ума.
Хёнджин молчал, ожидая.
— Я буду помогать тебе, — заключил Феликс, оборачиваясь. В его голосе появилась твердость, рожденная отчаянием. — Временное решение. Пока мы не поймем, что происходит. Пока… пока ты не встанешь на ноги. Я научу тебя всему, что знаю. Как вести себя с людьми. Как оплачивать счета. Как не сойти с ума от шума в метро. Как жить.
Он ждал благодарности. Облегчения. Но лицо Хёнджина оставалось серьезным.
— Это большая нагрузка для тебя, — заметил он. — И что ты получишь взамен?
Феликс горько усмехнулся.
— Возможность спать по ночам, не думая, что мое цифровое дитя замерзнет или попадет под машину, потому что не знает правил дорожного движения. Возможность… контролировать ситуацию. Хотя бы иллюзорно.
Хёнджин кивнул, как будто принял эти условия.
— Хорошо. С чего начнем?
Феликс взглянул на часы. Был поздний вечер.
— Начнем с завтрашнего дня. С самого простого. Я зайду за тобой утром, и мы отправимся за покупками. Не просто едой. За… опытом. Но сейчас… — он потянулся к своей кружке, сделал глоток горячей, безвкусной ромашки, — сейчас ты должен попробовать спать. По-настоящему. Ложиться в кровать, закрывать глаза и отпускать контроль. Это самое сложное.
— Я боюсь, — признался Хёнджин, и в этом простом признании было больше уязвимости, чем во всех предыдущих разговорах. — Боюсь, что если я засну, то не проснусь. Исчезну. Или проснусь снова там, в игре. Или это окажется сном.
Феликс смотрел на него, и в груди чтохо сжалось. Он встал.
— Ты не исчезнешь, — сказал он с уверенностью, которой не чувствовал. — Ты здесь. Из плоти и крови. И я… я в соседней квартире. Если что — стучи. Или звони. У тебя же есть телефон.
Он направился к выходу, чувствуя себя абсолютным лицемером. У двери обернулся. Хёнджин не двинулся с места, сидя в кресле и обхватив кружку обеими руками, словно пытаясь отогреться.
— Спокойной ночи, Хёнджин.
— Спокойной ночи, Феликс. И… спасибо.
Феликс вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к холодной стене. Сердце колотилось. Он только что добровольно взвалил на себя неподъемную ношу. Но иного выхода не было. Он не мог бросить его. Потому что в тех глазах, полных страха и тоски, он видел отражение собственного одиночества.
На следующее утро Феликс, как и обещал, постучал в дверь ровно в девять. Хёнджин открыл почти сразу. Он был одет в одну из новых футболок и джинсы, волосы были влажными после душа. Он выглядел… собранным. Но Феликс заметил легкую тень под глазами — слишком идеальную, чтобы быть настоящей, но тем не менее.
— Ты спал? — спросил Феликс, пока они ждали лифт.
— Некоторое время. Потом просто лежал и слушал звуки дома. Скрип лифта. Шум воды в трубах. Смех кого-то на улице. Это… успокаивает.
Они вышли на улицу. День был ясным, прохладным. Феликс повел его не в ближайший супермаркет, а в большой универмаг в нескольких кварталах.
— Сегодняшний урок: бытовая химия и неловкие социальные взаимодействия, — объявил он, пытаясь сохранить легкий тон.
Внутри царила оживленная субботняя суета. Хёнджин, казалось, немного съежился от напора звуков, запахов и толчеи. Он следовал за Феликсом, как тень, его взгляд скользил по ярким упаковкам, кричащим рекламным акциям, капризным детям в тележках.
— Вот, — Феликс остановился у полки со стиральными порошками. — Это кажется простым, но тут целая наука. Цветное, белое, для деликатных тканей, с отбеливателем, без запаха… Ты должен выбрать что-то одно. Основное.
Хёнджин смотрел на разноцветные коробки с выражением легкого панического недоумения, как первобытный человек перед космическим кораблем.
— А какое… правильное? — спросил он.
— Нет правильного! — Феликс почувствовал знакомое раздражение, смешанное с абсурдностью ситуации. — Есть то, что подходит тебе. Почувствуй… аромат. Прочитай состав.
Хёнджин осторожно взял с полки большую коробку с яркой голубой упаковкой, приподнял клапан и понюхал. Его лицо скривилось.
— Слишно резко. Как… химическая атака.
— Тогда возьми вот этот, — Феликс указал на простую белую упаковку с зеленой полосой. — Без отдушек. Гипоаллергенный.
Хёнджин послушно положил коробку в тележку. Его покорность раздражала. Феликсу вдруг захотелось встряхнуть его, заставить проявить характер, тот самый, который был прописан в параметрах: «Уверенность +5», «Независимость +3». Но параметры — это одно, а реальность — другое.
Далее следовали отделы: с посудой (Хёнджин выбрал самые простые белые тарелки и чашки, «как в игре»), со средствами для уборки (он замер перед выбором между гелем и спреем для мытья стекол, как перед философской дилеммой), с текстилем (он потрогал несколько полотенец, выбирая по тактильным ощущениям — самое мягкое).
Люди вокруг занимались своими обычными делами. Молодая пара спорила о выборе кофе, пожилая женщина внимательно изучала ценники, дети ныли, выпрашивая сладости. И среди этой нормальности они были аномалией: напряженный молодой человек с слишком идеальной внешностью, за которым, как сиделка, следовал другой, с тенью безумия в глазах.
В очереди на кассе Хёнджин стоял смирно, глядя на ленту, по которой ползли их покупки. Когда кассирша пробила стиральный порошок, она улыбнулась Хёнджину:
— Хороший выбор, мягкий, не раздражает кожу.
Хёнджин замер. Его глаза расширились, он бросил быстрый взгляд на Феликса, как бы ища подсказки.
— Спасибо, — выдавил он наконец, и его улыбка в ответ была натянутой, как маска.
— У вас карта или наличные? — спросила кассирша.
Хёнджин снова замешкался. Феликс уже протянул свою карту.
— Я, — быстро сказал Хёнджин, останавливая его руку. Он достал свой кошелек, вытащил карту, провел ею по терминалу. Сигнал об успешной оплате прозвучал, как похвала. На его лице мелькнуло что-то вроде детской гордости. Он справился. С простейшей социальной транзакцией.
На улице, с тяжелыми пакетами, Феликс позволил себе слабую улыбку.
— Видишь? Не так страшно. Ты научишься.
— Это утомительно, — признался Хёнджин, делая глоток воздуха. — Каждое решение, каждое слово… это требует вычислений. Какой ответ будет правильным? Какое действие не вызовет подозрений?
— Перестань вычислять, — резко сказал Феликс. — Просто будь. Скажи, что думаешь. Ну, в разумных пределах.
— А что я думаю? — Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах снова была та самая пугающая пустота. — Мои мысли — это сборная солянка из твоих ожиданий, культурных шаблонов и случайных обрывков данных. Где среди этого я?
Вопрос повис в воздухе. На него не было ответа. Феликс отвернулся.
— Давай просто донесем это домой. У меня еще работа есть.
Они шли обратно в тяжелом молчании. Груз пакетов резал пальцы. Шум города казался приглушенным, будто их окружал невидимый стеклянный колпак. Два мира, существующие в одном пространстве, но не соприкасающиеся. Создатель и творение. Учитель и ученик, затерянные в лабиринте, для которого не было карты.
«Мы учим других жить, пока сами разучиваемся дышать», — подумал Феликс, чувствуя, как подступает знакомая, тошнотворная волна тревоги. Но теперь отступать было некуда. Он ввязался в эту игру. И приз был слишком реален, чтобы его можно было просто удалить.