Глава пятая
В то время как Феликс и Хёнджин перетаскивали пакеты с бытовой химией в свою башню из слоновой кости, в другом конце Сеула, в просторной, слегка захламленной мастерской Бан Чана, заваривался чай другого сорта — тягучий, крепкий, с ароматом невысказанных тревог.
Крис — Бан Чан — сидел на низком диване, заваленном декоративными подушками, и медленно перебирал струны акустической гитары. Звук был рассеянным, не мелодией, а набором тревожных аккордов. Напротив, развалившись в кресле из потрескавшейся кожи, Чанбин вращал в пальцах зажигалку, его взгляд был прикован к язычку пламени.
— Он врет, — сказал Чанбин наконец, глухо, без предисловий. — Феликс. Врет сквозь зубы. Этот… «друг детства». Я никогда о нем не слышал. А Феликс не умеет врать, у него все на лице написано. А сейчас — написано, но каким-то шифром, который я не могу разобрать.
Бан Чан не переставая перебирал струны. Звук «ля» вышел фальшивым, он поморщился, подкрутил колок.
— Не обязательно врать, — ответил он спокойно. — Он может просто недоговаривать. Феликс всегда был приватным. У него целые вселенные внутри, куда он никого не пускает.
— Именно! — Чанбин щелкнул зажигалкой, погасив пламя. — И вдруг из этой вселенной материализуется идеальный красавец? Слишком удобно. Слишком… неестественно. Ты смотрел на того типа? Хёнджина? Он как… как голограмма. Слишком правильные пропорции. Слишком безупречная улыбка. Как будто его нарисовали.
Гитара умолкла. Бан Чан отложил инструмент в сторону, взял со стола глиняную чашку, заваренную по-китайски, и сделал небольшой глоток. Его лицо, обычно мягкое и открытое, было сосредоточенным.
— Я смотрел, — согласился он. — И я видел не только идеальность. Я видел страх. Глубокий, экзистенциальный страх в его глазах. Человек, который только что родился. Или… проснулся не в своей коже. Феликс к нему относится не как к старому другу. А как к… хрупкому артефакту. Или к больному щенку.
— Что-то нечисто, Крис, — Чанбин наклонился вперед, его локти уперлись в колени. — И Минхо это чует. Он рычит на этого Хёнджина, как пёс на призрака. Я доверяю инстинктам Минхо. Он редко ошибается в людях.
— Инстинкты — это одно, — вздохнул Бан Чан, — а реальные факты — другое. У парня есть документы, работа, квартира. Система его признает. Мы не можем просто так наброситься на него только из-за ощущения «фальши». — Он помолчал. — Но я буду присматривать. За обоими. Если Феликс в беде, он не попросит о помощи. Он просто свернется в клубок и будет молча страдать. Мы не можем этого допустить.
Чанбин кивнул, его скулы напряглись. Верность в нем была животной, нерассуждающей. Он не стал бы ждать доказательств, если бы почувствовал прямую угрозу.
— Хорошо. Но если этот идеальный урод сделает Феликсу больно, я лично разберу его на запчасти. И плевать, что система его признает.
«Забота иногда носит шкуру насилия, а защита — маску агрессии», — подумал Бан Чан, но не стал говорить этого вслух. Он просто налил Чанбину чаю, тяжелого, темного, как их предчувствия.
---
В это же время в небольшом, почти заброшенном парке на окраине Хондэ, покачивались на старых железных качелях Джисон и Минхо. Скрип ржавых цепей резал вечернюю тишину. Джисон раскачивался высоко, выпрямляя ноги в ботинках с развязанными шнурками. Минхо сидел почти неподвижно, его качели лишь слегка поскрипывали под тяжестью его мрачных мыслей.
— … и тогда я говорю этому продюсеру: «Ваша история плоская, как моя пятница без выпивки. Добавьте трупа. Или апокалипсиса. Или трупа во время апокалипсиса», — Джисон говорил быстро, с нервным смешком. Его шутки были острыми, как лезвие, и так же беззаботно отточенными. — Он чуть не подавился своим латте. Думаю, мой сценарий ему не светит.
Минхо молчал. Он смотрел куда-то в сторону заходящего солнца, окрашивающего тучи в грязно-багровый цвет.
— Эй, земля Минхо! Прием! — Джисон поймал цепь, замедляясь. — О чем думаешь? Опять о том, как все вокруг идиоты и мир катится в тартарары?
— О том, что некоторые вещи не сходятся, — глухо ответил Минхо. Он наконец повернул голову к Джисону. Его глаза в сумерках казались черными-черными. — Этот Хёнджин. Ты с ним говорил. Что ты почувствовал?
Джисон замер. Его шутливая маска на мгновение сползла. Он выпустил цепь, позволив качелям медленно остановиться.
— Он… как пустой сосуд, — сказал Джисон неожиданно серьезно. — Красивый, дорогой, идеальной формы. Но пустой. Или наполненный чем-то… не своим. Когда я спросил о его прошлом, он выдал какую-то поэтичную чушь о цифровых призраках. Будто читал с листа, но лист был у него в голове. — Джисон вытащил из кармана смятую пачку сигарет, предложил Минхо. Тот отказался кивком. Джисон закурил сам, затягиваясь глубоко. — И еще… он слишком старается быть человечным. Замечаешь? Каждая улыбка, каждый кивок… будто просчитаны. Как у инопланетянина, который выучил мануал по поведению землян, но не понял сути.
— Он не инопланетянин, — прошипел Минхо. — Он что-то похуже. Он — воплощенная ложь. И Феликс в это вляпался. С головой. Я видел, как он на него смотрит. Не как на друга. А как… я не знаю, как на чудо или на кошмар. И боится. Феликс боится его.
— Или боится за него, — осторожно заметил Джисон.
— Какая разница? — Минхо резко спрыгнул с качелей. Они заскрипели и закачались у него за спиной, как маятник. — Он принес в нашу жизнь какую-то хрень, от которой пахнет серой и сгоревшими микросхемами. И я не собираюсь делать вид, что все в порядке. Я буду копать. Пока не найду, откуда у этой куклы растут ниточки.
Джисон смотрел на него, выпуская дым кольцами в прохладный воздух. В его обычном бесшабашном взгляде появилась тень беспокойства.
— Будь осторожен, Минхо. Иногда, раскапывая правду, можно наткнуться на такое, что закопает тебя самого. Особенно если эта правда… ненастоящая. В прямом смысле.
Минхо лишь фыркнул и, засунув руки в карманы, пошел прочь из парка, его силуэт растворялся в сгущающихся сумерках. Джисон остался сидеть, докуривая сигарету и наблюдая, как последний луч солнца догорает на ржавом железе качелей.
---
Где-то в эфире, в студии с толстыми звукопоглощающими стенами, звучал спокойный, бархатный голос Ким Сынмина.
«… и на этом фоне вопрос о природе искусственного интеллекта и его интеграции в социальные структуры становится все острее, — вещал он, его слова текли плавно, как сироп. — Где та грань, за которой симуляция становится неотличима от реальности? И должны ли мы, как общество, предоставлять таким сущностям права, или же это опасная игра в творцов, последствия которой мы не в силах просчитать? Сегодня в студии у нас профессор кибернетики…»
Его голос был островком рациональности в море иррационального, который бушевал вокруг его друзей. Сынмин, со своим логичным умом, искал объяснения в статьях, интервью, научных докладах. Он еще не знал, что самая необъяснимая аномалия уже вошла в его круг общения и пьет чай с лимоном в соседнем кафе.
---
Это кафе было маленьким, уютным, с низкими сводчатыми потолками и запахом свежемолотых зерен. Феликс сидел, обхватив руками чашку с капучино, пальцы его были белыми от напряжения. Хёнджин напротив ковырял ложкой в порции тирамису, но не ел. Он смотрел в окно, за которым мелькали огни и силуэты прохожих.
— Сегодня… это было сложно, — наконец произнес Хёнджин, не отрывая взгляда от улицы. — Не физически. Ментально. Каждое мгновение — это выбор. Даже просто стоять в очереди и не повернуть голову под странным углом, не уставиться на человека слишком пристально… Это требует постоянного контроля. Я чувствую себя… программой, которая работает на износ, пытаясь эмулировать человечность в реальном времени.
Феликс молча слушал. Он видел, как дрожит ложка в руке Хёнджина. Видел легкую испарину на его идеальном лбу.
— А еще эмоции, — продолжал Хёнджин, и его голос дал трещину. — Они приходят не по запросу. Не как в игре: «событие — изменение настроения». Они накатывают волнами. От толпы — тревога. От взгляда кассирши — смущение. От слов Минхо… злость. И страх. Много страха. И я не знаю, что с ними делать. Куда их девать. Они просто копятся внутри, как мусор, и некуда нажать «удалить».
Он замолчал, наконец поднял взгляд на Феликса. В его глазах стояла такая беспомощная, детская потерянность, что Феликса кольнуло в груди.
— Я не знал, что будет так сложно, — тихо сказал Феликс. — Я думал… не знаю, что я думал. Что ты просто будешь существовать. А оказывается, существование — это боль. Постоянная.
— Да, — выдохнул Хёнджин. — Это больно. Шумно. Хаотично. И несправедливо. В игре за правильные действия дают очки. Здесь можно делать всё «правильно» и всё равно получить боль в ответ. — Он отодвинул десерт. — Но я не могу сдаться.
Феликс удивленно поднял брови.
— Не можешь? Почему?
Хёнджин задумался, его взгляд снова ушел куда-то внутрь себя.
— Потому что я здесь. Потому что я чувствую этот ужасный кофе, эту сладкую пыль от десерта, холод стула под собой. Потому что я вижу, как ты пытаешься помочь, хотя сам напуган до смерти. — Он сделал паузу. — И потому что, если я не настоящий… то эта боль — единственное, что у меня есть. Доказательство того, что я есть. Даже если я ошибка, сбой, чудовище… я есть. И я должен с этим как-то быть. Стараться.
Он произнес это с такой простой, неистовой решимостью, что Феликса пронзило. Это был уже не жалкий цифровой призрак, а кто-то, кто боролся за свое право на существование. Кто принимал боль как плату за реальность.
— Я не знаю, как тебя учить, — признался Феликс, и его голос сорвался. — Я сам во всем этом плаваю. Но… я буду рядом. Пока ты… стараешься.
Хёнджин кивнул. На его лице появилось что-то вроде улыбки — не той солнечной, запрограммированной, а слабой, усталой, но настоящей.
— Спасибо. Этого пока достаточно.
Они допивали свои напитки в тишине, но теперь это молчание было не разъединяющим, а общим. Двое потерянных душ в шумном мире, связанные странной, необъяснимой связью творца и творения, которая медленно, против всех законов логики, превращалась во что-то иное. Во что-то вроде понимания.
«Сложность мира измеряется не количеством опасностей, а весом простых вещей, которые внезапно становятся неподъемными», — подумал Феликс, ловя взгляд Хёнджина. И впервые за долгое время он почувствовал не одну лишь тревогу, а смутную, слабую искру чего-то, что могло бы стать надеждой.