Мой Ангел

Рассвет в Сеуле окрасил небо в грязно-розовый цвет, словно кто-то размазал по холсту синяк, который вот-вот заживёт. Но за тройными стеклами лофта в Каннаме было тихо и тепло. Не искусственным теплом климат-контроля, а тем, что исходит от двух тел, спящих вперемешку на огромной кровати.

Джисон проснулся первым. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, слушая. Тишина. Но не та, прежняя, звенящая и враждебная. Это была наполненная тишина. В ней был звук ровного, глубокого дыхания у его плеча. Тёплый вес головы на его груди. Медленное, ленивое биение сердца под его ладонью, которую он, сам того не замечая, положил на обнажённый бок Феликса.

Четыре месяца.

Он осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте и посмотрел на спящее лицо. Феликс спал, уткнувшись носом в его грудь. Его ресницы, светлые и длинные, лежали на щеках без тени напряжения. Рот был слегка приоткрыт. На спине, там, где когда-то бушевала нестерпимая боль, теперь лежали лишь бледные, едва заметные шрамы, похожие на старые ожоги. Они не болели. Ничего не болело.

Джисон протянул руку, кончиками пальцев едва коснулся щеки. Кожа была тёплой, живой. Реальной. Он всё ещё иногда ловил себя на мысли, что это сон. Самый долгий и прекрасный сон в его жизни. Но это было наяву.

Он выбрался из постели, накинул на голые плечи шёлковый халат и вышел в основное пространство лофта. Здесь многое изменилось. Появились растения — неприхотливые, зелёные, которые Феликс принёс однажды и за которыми ухаживал. На столе валялась недопетая книга — какая-то философская работа, которую они читали вслух по вечерам, споря о смыслах. На кухонном острове стояли две грязные чашки из-под вечернего какао. Беспорядок. Живой, домашний, не раздражающий, а успокаивающий беспорядок.

Он подошёл к окну. Город просыпался. Он больше не смотрел на него как на охотничьи угодья. Это был просто город. Место, где он живёт. Работает.

Работа. Это слово теперь означало не гипноз и махинации. Он продал свои доли в сомнительных фондах, оплатил все «долги чести» тем, кого смог найти и кому хватило смелости принять деньги. Остальное перевёл в легальный бизнес — небольшой, но перспективный венчурный фонд, инвестирующий в стартапы молодых учёных. Это было скучно. Предсказуемо. Честно. И это не давало того адреналина, что был раньше. Но давало другое — возможность спать по ночам. Не включать диктофон. Не кусать ручку до крови.

Сзади его обняли теплые руки. Феликс, не проснувшийся до конца, прижался к его спине.
—Чего встал? — прошамкал он, голос хриплый от сна.
—Встречать утро, — ответил Джисон, покрывая его руки своими. — Оно стало каким-то… другим.
—Хорошим?
—Да. Просто хорошим.

Они стояли так, глядя, как солнце окончательно пробивается сквозь смог, окрашивая небоскрёбы в золото.

---

В студии «Chan’s Lair» царил, как всегда, творческий хаос. Но и здесь воздух стал чище. Бан Чан разбирал новые микрофоны, а рядом, закинув ноги на стол и листая юридические документы на планшете, сидел Сео Чанбин. На его лице не было привычного напряжения. Долги были закрыты — Джисон, в рамках своего «искупления», решил и эту проблему. Но дело было не только в деньгах.

— Ты уверен, что этот пункт нужен? — спросил Чанбин, не глядя на Чана.
—Абсолютно. Я не хочу, чтобы кто-то потом пришёл и сказал, что мы используем нелицензированный код, — отозвался Чан, протягивая руку за отвёрткой. Чанбин молча пода́л ему инструмент, их пальцы ненадолго соприкоснулись.
—Заботливый вдруг, — пробормотал Чанбин, но в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
—Своих не бросаю, — просто сказал Чан, и в его голосе прозвучала та же твёрдая, братская нежность, что и всегда, но теперь в ней не было подозрительности. Он знал, кто его люди. И Чанбин, язвительный, циничный и безумно преданный, был своим. Это знание медленно, но верно перерастало во что-то большее. Что-то, о чём они ещё не говорили, но что висело в воздухе между ними, как негромкий, тёплый гул.

В углу, за своим пультом, Сынмин что-то яростно сводил. Рядом, на табуретке, сидел Чонин и читал вслух отрывок из диссертации по нейролингвистике. Сынмин периодически ворчал: «Бред. Полный бред. Твои учёные даже базовой логики не знают». Но он не просил его замолчать. И когда Чонин, увлёкшись, уронил книгу, Сынмин, не отрываясь от экрана, поднял её и сунул обратно ему в руки. Без комментариев. Это был их мир. Тихий, полный взаимного, слегка раздражённого принятия.

---

А в это время в просторной, светлой мастерской Хёнджина, заваленной холстами, банками с краской и странными артефактами, происходило нечто, напоминавшее то ли бурный роман, то ли магический эксперимент.

Минхо сидел на подоконнике, закутанный в один из шелковых халатов художника, и с аппетитом ел мандарины. Хёнджин, весь в пятнах синей и золотой краски, стоял перед мольбертом и с  энтузиазмом что-то рисовал.
—Левее! Голову левее! И взгляд… более таинственный! — командовал Хёнджин.
—Я демон, а не фотомодель, — огрызнулся Минхо, но голову повернул. — Сколько можно? Ты уже десяток портретов нарисовал.
—Но этот — особенный! Он будет светиться в темноте! Я добавил фосфоресцирующий пигмент! — Хёнджин отскочил от картины, чтобы полюбоваться результатом. На холсте был изображён Минхо, но не тот, что все знали. Это был он в своём истинном, чуть отстранённом, древнем обличье. Глаза светились тихим алым огнём, а за спиной угадывались не крылья, а размытые тени былой мощи. — Видишь? Я поймал твою суть! Или одну из них!
Минхо соскочил с подоконника,подошёл ближе. Он смотрел на портрет, и на его лице появилось редкое, неигривое выражение — что-то вроде признательности.
—Неплохо, — признал он. — Для четверть-кумихо.
—Для четверть-кумихо, который влюблён в тебя полвека! — поправил Хёнджин, обвивая его руками сзади и прижимаясь щекой к спине. — И который теперь, наконец-то, может об этом говорить. И показывать уши. — Он тряхнул головой, и на мгновение в его медовых волосах мелькнули кончики двух пушистых, лисьих ушек с кисточками.
Минхо повернулся,взял его за подбородок.
—Ты — самое странное и невыносимое существо, которое встречалось мне за последние триста лет.
—Это комплимент? — сияя, спросил Хёнджин.
—Пока не решил, — сказал Минхо, но его губы уже тянулись к губам художника.

Их поцелуй не был ни ангельски нежным, как у Феликса и Джисона, ни демонически всепоглощающим, каким мог бы быть. Он был весёлым, жадным, полным взаимного удивления и восторга от того, что они нашли друг друга — два бессмертных чудака, которые теперь могли быть странными вместе. Вечность с Хёнджином, как понял Минхо, определённо не будет скучной.

---

Вечером они все неожиданно собрались в студии. Не по плану. Так вышло. Бан Чан жарил на переносной гриль-сковороде мясо, Чанбин резал салат с таким сосредоточенным видом, будто составлял договор. Сынмин, к всеобщему удивлению, принёс несколько бутылок хорошего крафтового пива. Чонин накрывал на стол. Хёнджин и Минхо, появившиеся с заправленными за ухо кисточками и краской на руках, тут же вцепились в еду.

Джисон и Феликс пришли последними, держась за руки. Их встретили не вопросами, не подозрительными взглядами. Просто кивками, улыбками Хёнджина, деловым «о, мясо почти готово» от Чана. Они влились в эту хаотичную, шумную семью, как свои.

За ужином, среди смеха, споров о музыке и искусствах, подвыпивших тостов, Джисон поймал себя на мысли, что чувствует себя… своим. Не хозяином положения. Не самым умным в комнате. Не тем, кто всех контролирует. Просто одним из. Это было непривычно. Странно. И невыносимо правильно.

Позже, когда большинство разошлось или разъехалось, а они с Феликсом мыли посуду на крошечной студийной кухне, Джисон спросил:
—Тебе не страшно?
—Чего? — Феликс передал ему вымытую тарелку.
—Всё это. То, что впереди. Вечность. Они… они стареют. Умирают. А мы…
—Мы будем помнить их, — тихо сказал Феликс. — И будем находить других. Или не будем. Но у нас есть сейчас. Этот вечер. Эта тарелка. Твои мокрые руки. — Он улыбнулся. — Раньше я думал, что бессмертие — это наказание. Теперь я думаю, что это… возможность. Возможность научиться быть счастливым не за один раз, а много-много раз. С тобой.

Джисон вытер руки, повернулся к нему. В студии было тихо, только горел свет над мойкой. Он взял лицо Феликса в свои ладони.
—Я ещё не умею. Быть таким. Хорошим. Простым.
—Никто не умеет, — сказал Феликс, прикрывая глаза. — Мы просто будем пробовать. Каждый день. У нас их теперь бесконечно много.

Они поцеловались. Медленно, сладко, без спешки. У них и вправду было всё время в мире.

Когда они вышли на улицу, было уже глубоко за полночь. Город светился, но шум его стал приглушённым, как фоновая музыка.
—Пойдём пешком? — предложил Феликс.
Джисон кивнул.

Они шли, не говоря ни слова, их пальцы сплетались и расцеплялись, снова находили друг друга. Они прошли мимо кафе «Полуночник», где когда-то Джисон флиртовал и предлагал «дружбу». Мимо магазина электроники, где он купил Феликсу первый телефон. Мимо высоток Каннама, которые когда-то были символами его власти, а теперь были просто домами.

Они поднялись на одну из крыш — не ту, где когда-то приземлился Феликс, а другую, более низкую, откуда был виден весь Хондэ, залитый огнями. Ветер был холодным, но они не ощущали холода. Их тела, запечатанные магией яблока, теперь были вне таких мелочей, как температура.

Джисон обнял Феликса сзади, прижал к себе. Прижал подбородок к его макушке.
—Знаешь, что самое странное? — прошептал он ему в волосы.
—Что?
—Я не хочу ничего контролировать. Кроме этого. Кроме этого момента. И всех, что будут после.

Феликс положил свои руки поверх его рук.
—Тогда контролируй. Держи крепче.

И Джисон держал. Они стояли так, глядя на бесконечное море огней под ними, на тёмное небо над головой, в котором уже не было ни ангелов, ни демонов, ни приговоров. Были только они. Двое. И тишина, которая больше не была врагом, а была просто пространством между их ударами сердца — ровными, медленными, синхронными. Теперь они бились в одном ритме. Навсегда.

Где-то внизу, в своей мастерской, Хёнджин дорисовывал портрет, а Минхо спал, улыбаясь во сне. В своей квартире Чан ворочался, чувствуя на соседней кушетке дыхание Чанбина и думая, не предложить ли тому переехать. Сынмин ставил на повтор трек, который сводил Чонину, и впервые за долгое время что-то напевал себе под нос.

А на крыше два бывших изгоя — падший ангел и грешник, нашедший искупление не в небесах, а в себе, — встречали новое утро. Очередное из бесконечной череды. Но для них оно было первым. Первым утром их вечности, которая началась не с падения, а с выбора. Выбора быть вместе. Просто быть.

И когда первые лучи солнца, настоящего, жёлтого, не магического, а земного солнца, коснулись их лиц, Джисон не отвернулся. Он подставил лицо свету. И улыбнулся.