Мой Ангел

Новость о том, что Джисон, Феликс и Минхо в срочном порядке купили билеты и улетели в Россию, повергла всех в шок. Хёнджин и Чонин, вернувшись в студию, пытались что-то лепетать про «срочную творческую командировку» и «поиск уникального звукового оборудования», но их глаза выдавали панику.

Бан Чан слушал их, скрестив руки, его лицо было гранитной маской. Когда они замолчали, он спросил одно:
—Они живы? Здоровы? Им что-то угрожает?
—Нет! Нет, вроде… — заерзал Хёнджин. — Просто нужно было срочно уехать. За… лекарством.
—Лекарством, — без интонации повторил Чан. Он посмотрел на Сынмина, который перестал стучать по клавиатуре и слушал, нахмурившись. — В Россию. За лекарством. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно. Я не буду спрашивать, что за лекарство ищут в России трое корейцев, один из которых — профессиональный манипулятор, второй — ходячая тайна, а третий… третий я даже не знаю кто. Но если через неделю не будет от них вестей, я сам полезу в эту кроличью нору. Понятно?

Все кивнули. В студии воцарилось тягостное молчание, нарушаемое только нервным постукиванием карандаша Хёнджина по мольберту. Все понимали: что-то идёт не так. Что-то большое, тёмное и совершенно безумное.

---

Самолёт приземлился в московском аэропорту поздно вечером. Первое, что ударило по чувствам — холод. Не сеульская прохлада, а влажный, пронизывающий до костей холод северной осени, пахнущий дизельным выхлопом, снежной сыростью и чем-то чужим, незнакомым. Второе — размер. Всё казалось огромным, широким, подавляющим. Язык вывескок был кириллическим заклинанием, непонятным и пугающим.

Минхо взял на себя всё. Он говорил на беглом, слегка архаичном, но безупречном русском. Он быстро оформил все формальности, нашёл такси, отдал распоряжения. Он был здесь своим. Или, по крайней мере, знал правила игры в этой стране. Джисон знал лишь несколько фраз, выученных в спешке. Феликс — ничего. Он шёл за ними, как тень, кутаясь в слишком лёгкую для Москвы куртку, купленную Минхо прямо в аэропорту. Его спина ныла от долгого сидения, но боль была приглушённой, будто притихшей в ожидании.

Они сняли два номера в хорошем, но не пафосном отеле в центре. Один — для Минхо, второй — смежный для Джисона и Феликса. Молчаливое соглашение: Минхо не будет настаивать на близости, но и не отпустит их из поля зрения.

Утро было серым, небо низким и свинцовым. Они вышли гулять. Москва оглушала. Шум машин, голоса, гул метро под ногами, гигантские здания сталинской эпохи, давящие своей монументальностью. Они зашли в маленькое кафе с запотевшими окнами, пахнущее жареными пирожками, щами и корицей. Минхо заказал на троих: борщ, пельмени, блины с икрой, чай в стаканах с подстаканниками. Еда была тяжёлой, жирной, непривычной на вкус, но согревающей изнутри.

За чаем, под мерный стук дождя по стеклу, они наконец заговорили о деле.
—Монастырь под Петербургом, — сказал Минхо, разворачивая на столе распечатку со смартфона. Старинная фотография: деревянные стены, купола, заснеженный сад. — Это место реально. Но добраться туда сейчас — проблема. Нужны особые разрешения, это действующий монастырь, да ещё и с ограниченным доступом. И нет гарантии, что эти яблони ещё живы. Легенде, по самым скромным подсчётам, лет триста.

— Значит, ищем здесь, — сказал Джисон. Он выглядел сосредоточенным, собранным. Отчаяние сменилось целеустремлённостью. У него была задача: найти яблоко. Спасти Феликса. Это было конкретно. Это он понимал. — На рынках. В специализированных магазинах. У частников. Если сорт редкий, но реальный, его где-то должны выращивать энтузиасты.

Феликс молча слушал, согревая ладони о горячий стакан. Он смотрел на улицу, на спешащих людей. Здесь, за тысячи километров от Сеула, его история казалась ещё более нереальной. Ангел в московском кафе, ищущий мифическое яблоко в компании гипнотизёра и демона. Это был бы отличный сюжет для абсурдистской пьесы, если бы не давящая боль, тихо напоминавшая о себе где-то в глубине.

После кафе они пошли по магазинам. Сначала в крупные супермаркеты — ряды ровных, глянцевых, безликих плодов. Красные, зелёные, жёлтые «голден». Никаких чёрных точек. Потом на рынки — шумные, пахучие, яркие. Горы яблок всех сортов и расцветок. Они обходили ряд за рядом, Минхо расспрашивал продавцов на ломаном, но понятном русском о «старом жёлтом сорте с чёрными пятнышками». В ответ — пожимание плеч, удивлённые взгляды, советы попробовать «антоновку» или «белый налив».

Настроение падало. Холод пробирал под одежду. Феликс начал подкашиваться, усталость и стресс брали своё. Джисон ловил его под локоть, его лицо было напряжённым. Минхо хмурился, его демоническое спокойствие дало трещину. Он ворчал, что эта затея — безумие, что время уходит, что пора возвращаться к рассмотрению его, реального предложения.

И вот, почти перед самым закрытием, на небольшом рынке у метро, в конце ряда, где продавали мёд, орехи и сушёные грибы, они увидели её. Пожилая женщина в платке сидела за прилавком, а перед ней, в простой плетёной корзинке, лежали яблоки. Небольшие. Неровные. Иссиня-жёлтые, как воск старинной свечи. И на их кожуре, будто рассыпанные угольки, были те самые чёрные точки.

Сердце Феликса замерло. Даже Минхо присвистнул.
—Вот чёрт, — прошептал он по-корейски. — Да они же существуют.

Он подошёл, заговорил с женщиной. Та смотрела на него удивительно спокойными, мутновато-голубыми глазами.
—Звёздопад, — сказала она хриплым голосом, когда Минхо описал, что им нужно. — Бабушка моя сажанцы из того монастыря привезла, ещё до революции. Дерево одно осталось, старое, почти не плодоносит. Вот, нынче несколько штучек собрала. На память.

— Мы хотим купить. Все, — сказал Минхо, доставая толстую пачку российских рублей.
Женщина покачала головой.
—Не продаются. Дарёному коню… да вы и не поймёте. Одного берите. На счастье. Или на лекарство. Оно лечебное, говорят. — Она выбрала одно яблоко, самое крупное, с особенно густым россыпом чёрных точек, и протянула его Минхо. — Бесплатно. Только скажите, зачем вам?

Минхо, на секунду потерявший дар речи, просто поклонился и взял яблоко.
—Для… для очень важного лекарства. Спасибо вам.

Яблоко лежало у него на ладони, твёрдое, холодное, почти невесомое. Оно не светилось. Не pulsовало магией. Оно было просто фруктом. И от этого становилось ещё более загадочным.

Они вышли с рынка. Феликс не мог отвести глаз от яблока. Теперь, когда оно было здесь, в пяти сантиметрах от него, его охватил дикий, животный страх. А вдруг не сработает? А вдруг это просто яблоко? А вдруг сработает не так?

— Нужно его вымыть, — сказал Джисон практично, но его голос дрожал. — И… прочитать ещё раз, что делать.

Они зашли в первое попавшееся кафе, в туалет. Минхо тщательно вымыл яблоко под струёй ледяной воды. Кожура под пальцами была шершавой, плотной. Он вытер его бумажным полотенцем и вышел обратно в зал, где за столиком у окна ждали Феликс и Джисон.

Он положил яблоко на бумажную салфетку между ними. Оно лежало там, как неразорвавшаяся бомба.
—В книге сказано: «вкусивший его избавлен от боли разрыва, и плоть его не стареет», — тихо произнёс Минхо. — Детализации не было. Но в другой легенде, которую я слышал… там говорилось о разделе. Если вкусить плод вдвоём с тем, кого любишь без памяти, связь станет общей. Вечность будет разделена.

Он посмотрел на Джисона, потом на Феликса.
—Выбор за тобой, Феликс. Ты можешь съесть его один. И получить свою стабильность. Свободу от боли. Или… — он сделал паузу, — ты можешь разделить. С тем, с кем хочешь делить эту вечность.

Джисон замер. Он смотрел на яблоко, потом на Феликса. Его мир сузился до этого столика, до этого жёлтого плода с чёрными звёздами. Любимый без памяти. Это был он? После всего? После манипуляций, драк, попытки суицида? Он не был достоин. Он это знал.

Феликс смотрел на яблоко. Он думал о боли. О бесконечных спазмах, о чувстве разорванности. Он думал о Минхо и его предложении — безопасной, но вечной кабале. И он думал о Джисоне. О том, кто сказал «люблю» первым. О той искре в его глазах, которую он видел даже сквозь тьму. О том, как тот, сломленный и потерянный, всё равно купил ему мандарины и извинился. Это была не идеальная любовь. Это была реальная, грязная, сложная, человеческая любовь. И он, падший ангел, выбрал именно её.

Он взял яблоко. Оно было холодным и твёрдым. Он посмотрел на Джисона.
—Нож, — попросил он тихо.

Джисон, руки дрожа, достал из кармана маленький складной нож, который взял «на всякий случай». Феликс взял его. Лезвие блеснуло. Он разрезал яблоко пополам, прямо через сердцевину. Раздался тихий, сочный хруст. Внутри мякоть была не белой, а цвета слоновой кости, с лёгким золотистым отливом.

Он протянул одну половинку Джисону.

Джисон взял её. Его пальцы коснулись пальцев Феликса. Он смотрел на эту половинку яблока, на этого человека, который пришёл из небес, чтобы изменить его, а вместо этого отдавал ему половину вечности. Его глаза наполнились слезами. Они катились по щекам молча, без судорог, без звука.
—Я… я не заслуживаю этого, — прошептал он, и голос его сорвался.
—Никто не заслуживает вечности, — тихо ответил Феликс. Его глаза тоже были влажными. — Но мы можем попробовать заслужить её друг для друга. Сейчас. И потом. Если ты… если ты хочешь идти со мной. Всю дорогу. Какой бы длинной она ни была.

Джисон не мог говорить. Он мог только кивать, сжимая в руке половинку яблока так, что пальцы побелели. Потом он выдохнул:
—Я люблю тебя. Больше всего на свете. Больше своей жизни. И я буду стараться. Каждый день. Чтобы быть достойным этой… этой доли.

— Тогда ешь, — сказал Феликс. И улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, без тени боли и страха. Это была улыбка принятия. Выбора.

Они поднесли половинки яблока ко рту одновременно. Взгляды их встретились — в них был страх, надежда, любовь и решимость.

И они откусили.

Мякоть была хрустящей, сочной, и вкус… вкус был неописуемым. Это была не сладость и не кислота. Это был вкус холодного утра после грозы. Вкус первой звезды на тёмном небе. Вкус старой бумаги и молодого вина. Вкус земли и неба одновременно. Он заполнил рот, прошёл по горлу, разлился по телу.

Феликс почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Не громко. Тише, чем хруст яблока. Но это был звук закрывающейся двери и открывающейся одновременно. Острая, вечно тлеющая боль в спине… погасла. Не притупилась. Не ушла. Она исчезла. Оставив после себя лёгкость, которую он забыл. Лёгкость бытия в своём теле без борьбы.

Джисон же почувствовал другое. Волну тепла, идущую изнутри. Ощущение, будто какая-то ржавая, тяжёлая скоба, сковывавшая его сердце и разум всю жизнь, тихо распалась и рассыпалась в прах. Он не стал святым. Не стал лучше в одночасье. Но в нём освободилось пространство. Пространство для чего-то нового. Для жизни без необходимости всё контролировать, потому что главное — то, что он держал в руке и что теперь было частью его навсегда.

Они доели свои половинки до конца, до огрызков. И сидели, глядя друг на друга, пытаясь понять, что теперь. Мир вокруг не изменился. За окном капал дождь, в зале играла тихая русская музыка. Но они изменились. Оба.

Минхо наблюдал за ними со своего стула. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была какая-то странная, усталая грусть и… уважение. Его план провалился. Его добыча ускользнула, выбрав другой путь. Но он видел, как изменились их ауры. У Феликса — теперь ровное, устойчивое золотое свечение, без трещин и затемнений. У Джисона — сложный, но цельный узор из тёмно-синего и серебристых нитей. Они были связаны. Не магической цепью демона, а чем-то более тонким и прочным. Они выбрали друг друга. Добровольно. И в этом выборе была сила, против которой его демонические узы оказались бессильны.

Он встал.
—Поздравляю, — сказал он просто. — Похоже, легенда была права. — Он бросил взгляд на огрызки. — Интересно, что теперь будет. Бессмертие — штука скучная. Но, думаю, вы найдёте, как её разбавить.

Феликс и Джисон посмотрели на него, потом друг на друга. В их руках лежали огрызки от яблока, изменившего всё. Боль ушла. Страх перед будущим остался, но теперь он был другим. Теперь у них было это будущее. Вдвоём. И оно было бесконечным.

Они взялись за руки под столом. Пальцы сплелись крепко, как корни одного дерева. Путь назад был отрезан. Впереди лежала вечность. И первый её миг они встретили здесь, в московском кафе, держась за руки и глядя в глаза друг другу, в которых теперь отражалась не боль и не тьма, а тихое, непреходящее сияние общего выбора.