Мой Ангел

Сон Джисона был густым, липким и абсолютно безвидным. Не кошмар, но и не отдых. Как будто он плыл в тёмной, тёплой воде, где не было ни дна, ни поверхности. Он проснулся от того, что лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, упали ему прямо на лицо. Он открыл глаза, и первым ощущением была вселенская усталость. Не эмоциональная, а физическая — будто каждую мышцу в его теле долго и методично били дубинкой. Голова гудела, в висках стучало. Воспоминания о вчерашнем дне всплывали обрывочно, как куски разбитого стекла: драка, осколки, лицо Феликса в искажённом ужасе… и потом темнота. Глубокая, бездонная темнота, в которую он с радостью нырнул.

Он лежал, не двигаясь, пытаясь сообразить, где он. Комната была незнакомой. Дорогой, но безличной. Он медленно сел. На тумбочке рядом стоял стакан воды. Он выпил его залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пересохшее горло.

Он вышел в коридор. Из кухни доносились тихие голоса и запах жареного бекона, кофе и… свежего хлеба. Он пошёл на звук.

За большим деревянным столом на кухне сидели Феликс и Минхо. Они завтракали. Феликс был бледен, с тёмными кругами под глазами, но он ел, медленно и сосредоточенно. Минхо что-то рассказывал, жестикулируя вилкой, и на его лице играла привычная, беззаботная улыбка. Картина была настолько мирной и обыденной, что у Джисона на мгновение закружилась голова от диссонанса.

Они заметили его. Разговор оборвался. Феликс вздрогнул и опустил глаза в тарелку. Минхо же спокойно положил вилку и обернулся.
—О, живёшь! Доброе утро. Чувствуешь себя как выжатый лимон, да? — Его тон был лёгким, но в глазах читалась настороженность. — Присаживайся. Яйца ещё есть.

Джисон медленно подошёл к столу, опустился на свободный стул. Его тело отозвалось болью в каждом месте, куда пришлись удары.
—Что… что случилось? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от неиспользования. — Я помню драку… потом темноту.
—После драки ты… ну, скажем так, перегорел, — объяснил Минхо, наливая ему кофе в большую керамическую кружку. — Эмоциональное истощение, адреналиновый откат, всё такое. Ты просто отключился. Чанбин и я привезли тебя сюда. Решили, что оставлять тебя одного в твоём склепе после такой встряски — не лучшая идея.
—Чанбин? — Джисон нахмурился, пытаясь выловить из памяти образ юриста. Тусклый проблеск: кто-то кричал, выбивал что-то из его руки…
—Да. Он позаботился о тебе первым. Потом уехал по делам. Оставил тебя на нас. — Минхо откусил кусок тоста. — И да, я извиняюсь за вчерашнее. За драку. Я перешёл черту. Это было… недостойно. Даже учитывая провокацию.

Извинение прозвучало искренне, но в нём не было ни капли подобострастия или страха. Оно было констатацией факта: я сделал плохо, я признаю. И от этого оно казалось ещё более весомым.

Джисон молча кивнул. Его взгляд перешёл на Феликса. Тот всё ещё не смотрел на него, ковыряя вилкой в тарелке.
—А ты? — тихо спросил Джисон. — Как ты?
—Я… в порядке, — пробормотал Феликс.
—Он не в порядке, — мягко, но твёрдо поправил Минхо. — Но будет. Мы разберёмся.

Завтрак продолжился в напряжённом, но не враждебном молчании. Минхо пытался поддерживать лёгкий разговор о чём-то отвлечённом — о погоде, о новом альбоме какого-то музыканта. Джисон почти не отвечал. Он пил кофе и украдкой наблюдал за Феликсом. Тот ел мало, движения его были скованными, будто он боялся сделать лишний жест, произнести лишнее слово. Между ними лежала целая вселенная невысказанного, и Джисон чувствовал, как его собственное «покаяние» и обещания меняться вчера вечером сейчас казались жалкой, детской игрой.

Когда еда была закончена, Минхо встал и начал собирать тарелки.
—Знаешь что, — сказал он, будто только что придумал, — я позвоню Чану, узнаю, что там по работе. А вы… — он взглянул на Джисона, потом на Феликса, — вам нужно поговорить. Наедине. Без моих глупых шуток и без угрозы новой драки. Я буду в кабинете.

Он вышел, оставив их одних в солнечной, пропахшей кофе кухне. Тишина стала оглушительной.

Джисон отпил последний глоток кофе, поставил кружку.
—Феликс, — начал он, подбирая слова с осторожностью сапёра, разминирующего бомбу. — То, что я сказал вчера… в студии. Это не было ложью. Я… я всё осознал. Я вижу, что делал. И я хочу это исправить. Не для того, чтобы ты вернулся. Хотя, чёрт возьми, я этого хочу больше всего на свете. А для того, чтобы… чтобы я мог смотреть на себя в зеркало. Чтобы та пустота, которую ты вскрыл, не заполнилась снова грязью и ложью.

Феликс наконец поднял на него глаза. В них была усталость, глубокая, до самого дна.
—Я знаю, — тихо сказал он. — Я верю тебе. И я… я тоже хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты нашёл в себе то, что ищешь. Но не через меня, Джисон. Не делая меня своей точкой опоры. Это… это слишком большая ответственность. И для меня. И для тебя. Ты должен измениться ради себя. Потому что ты устал от того, кто ты есть. А не потому, что надеешься, что это вернёт меня.

Каждое слово было тихим, но от этого оно врезалось в сознание острее. Джисон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это была правда. Горькая, неудобная, но правда.
—Я люблю тебя, — вырвалось у него. Слова, которые он боялся произнести вчера ночью в темноте, теперь вышли легко, будто их вытолкнула наружу эта новая, сырая искренность. — Я не знаю, как это правильно делать. Я не знаю, как любить, не ломая, не контролируя. Но это так. И это… это не зависит от того, с кем ты сейчас. Это просто факт.

Феликс закрыл глаза. По его щекам медленно покатились слёзы. Он не рыдал. Он просто плакал тихо, бессильно, как плачут от облегчения и от непоправимой потери одновременно.
—Я знаю, — прошептал он снова. — И это… это делает всё только сложнее.

В этот момент в дверном проёме появился Минхо. Он не шёл, а просто возник, будто был там всё время. Его лицо было невозмутимым, но глаза, острые и всевидящие, перебегали с мокрого лица Феликса на напряжённое лицо Джисона.
—Тронуло до слёз, — произнёс он беззлобно. Потом его взгляд задержался на Феликсе. — Ты ему ещё не рассказал, малыш? Правду-то. Всю правду.

Лёд пробежал по спине Феликса. Он резко вскинул голову.
—Минхо…
—Что за правда? — спросил Джисон, его взгляд стал острым, подозрительным. Он почувствовал подвох. Ощутил, что есть ещё один пласт реальности, от него скрытый.
—Та, из-за которой ты вообще здесь оказался, — спокойно сказал Минхо, заходя на кухню и садясь на край стола, будто устраиваясь смотреть спектакль. — Та, что объясняет его боль. Его странности. Его… неотмирность. Он же тебе не сказал, да? Почему он появился в твоей жизни именно тогда. И зачем.

Джисон перевёл взгляд на Феликса. Тот сидел, сжавшись в комок, его пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки.
—Феликс? — голос Джисона стал твёрже. — О чём он?
—Это… это долго и безумно, — попытался уклониться Феликс.
—Но это правда, — настаивал Минхо. Его голос звучал как удар гонга, призывающий к порядку. — И он имеет право её знать. Особенно после вчерашнего. Особенно после слов «люблю». Любовь без правды — та же ложь, только в красивом фантике.

Джисон встал. Он подошёл к Феликсу, но не прикасался к нему.
—Расскажи. Что бы это ни было. Я выслушаю. Всё.

Феликс смотрел на него, на его лицо, с которого наконец спала маска всезнающего манипулятора, остался только уставший, сломленный, но упрямо требующий истины человек. Он видел в его глазах ту самую искру, которая теперь разгоралась не в гневе, а в решимости. Он глубоко вдохнул.

И начал говорить.

— Я не просто… странный парень с амнезией, Джисон. И я не случайно оказался рядом с тобой. Меня… меня послали. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Я был ангелом. Хранителем. Не в метафорическом смысле. В самом прямом.

Джисон замер. Его мозг отчаянно пытался отвергнуть эти слова как бред, но что-то в тоне Феликса, в его глазах, полих такой древней, нечеловеческой печали, останавливало его.
—Ангелом, — повторил он без интонации.
—Да. И я… пал. Не в грех. В наказание. Меня сбросили сюда, в человеческое тело. На три года. — Голос Феликса дрожал, но он продолжал, вытаскивая наружу слова, которые копил все эти недели. — У меня была миссия. Изменить одну душу. Самую тёмную, самую потерянную из тех, что я знал. Твою.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была абсолютной. Джисон стоял, не двигаясь, его лицо было маской изумления и растущего, леденящего ужаса.
—Мою… душу, — прошептал он.
—Да. Я должен был изменить тебя. Вернуть тебя к свету. Или… или хотя бы попытаться. Если бы у меня получилось — я бы вернул себе крылья. Если бы нет… — Феликс сглотнул, — я остался бы человеком навсегда.

— Крылья, — снова повторил Джисон, и в его голосе прозвучал короткий, надломленный смешок. Это было слишком. Слишком сказочно. Слишком безумно. Но все пазлы начинали сходиться. Его невосприимчивость к гипнозу. Эти странные боли в спине. Эта неотмирность во взгляде. Эта глубина боли, несоразмерная обычной человеческой жизни.
—Они сгорели, — тихо сказал Феликс, как будто отвечая на его немой вопрос. — Когда я падал. Боль, которую я чувствую… это не болезнь. Это эхо того падения. Эхо утраченной благодати. Моё тело разрывается на части, потому что в нём застряла не та сущность. Ангел не может быть человеком. А человек не может вместить ангела.

Джисон медленно опустился обратно на стул. Он смотрел на Феликса, но видел уже не того робкого помощника, не того запутавшегося мальчика. Он видел существо из иного мира, из легенд и кошмаров. Существо, которое пришло спасать его. И которое вместо этого…

— И вместо этого ты… ты влюбился в меня, — выдавил Джисон. Это было не вопросом, а констатацией самого чудовищного, самого нелепого факта.
—Да, — просто сказал Феликс. — И всё пошло наперекосяк. Миссия провалена. Я не могу изменить тебя. Я сам сломался. И теперь… теперь я должен выбирать, что делать дальше. Остаться этим разорванным существом. Или… — его взгляд на мгновение метнулся к Минхо, который молча наблюдал, — или принять другое предложение.

Джисон последовал его взгляду. Его ум, острый и привыкший видеть суть, начал собирать новые пазлы. Демоническая аура, о которой болтал Хёнджин. Нечеловеческая сила и уверенность Минхо. Его странные знания.
—А ты… кто ты? — спросил Джисон, и его голос зазвучал холодно, без тени прежней растерянности. Включался аналитик. Манипулятор. Тот, кто привык раскладывать всё по полочкам.
—Я? — Минхо улыбнулся. Широко, открыто, но теперь в этой улыбке не было ничего человеческого. Была лишь древняя, уверенная в себе сила. — Я — альтернатива. Когда небеса отворачиваются, всегда найдётся тот, кто предложит свою помощь. На своих условиях. Я дал ему убежище. Я снимаю его боль. И я предлагаю… решение.

— Какое? — голос Джисона стал ледяным.
—То, о котором он ещё не решил тебе рассказать, — мягко сказал Минхо. — Но суть в том, что его ангельская природа и человеческая оболочка несовместимы. Нужно что-то одно: либо полностью стать человеком (но это значит принять всю человеческую боль, старение, смерть), либо… изменить саму природу. Сделать её гибридной. Стабильной. Для этого нужна… противоположная сила. Чтобы уравновесить.

— Демоническая, — закончил за него Джисон.
—Можно и так назвать, — кивнул Минхо. — Я могу стать его якорем. Забрать часть его ангельской сущности, стабилизировать её собой. Он перестанет болеть. Перестанет быть разорванным. Но он перестанет быть и ангелом. И станет… чем-то иным. Чем-то, что будет связано со мной. Пока я существую — он будет существовать. Не стареть. Не болеть. Но если я исчезну… исчезнет и он.

Джисон слушал, и его лицо постепенно становилось всё более каменным. Внутри бушевала буря из неверия, ужаса и ярости. Ярости от того, что его Феликс, его хрупкий, потерянный Феликс, оказался разменной монетой в какой-то древней, сверхъестественной игре между силами, которых он не понимал.
—И ты хочешь этого? — обратился он к Феликсу, перехватывая его взгляд. — Ты хочешь привязать свою вечность к… к этому?

— Я не знаю! — вырвалось у Феликса. — Я знаю только, что я больше не могу так болеть! Что я не могу быть ни тем, ни другим! Что я подвёл всех — и небеса, и тебя, и себя! И он… он предлагает выход. Страшный. Опасный. Но выход!

Джисон встал. Он подошёл к окну, отвернулся от них. Его плечи были напряжены. Он смотрел на ухоженный сад Минхо, но видел только хаос в собственной голове. Всё, во что он верил, — логика, психология, власть, деньги — рассыпалось в прах перед этим откровением. Его мир был карточным домиком, и в него ворвался ураган настоящей, необъяснимой магии.
—Так вот почему, — прошептал он в стекло. — Вот почему я не мог тебя контролировать. Вот почему твой взгляд видел меня насквозь. Ты и правда был ангелом. Падшим ангелом. И я… я был твоим проклятием. Твоей миссией. Твоей ошибкой.

Он обернулся. Его глаза были сухими и очень старыми.
—И теперь, чтобы спастись от последствий этой ошибки, ты рассматриваешь предложение демона. — Он горько усмехнулся. — Похоже, я довёл тебя до действительно интересного выбора, Феликс. Между мной, сломанным человеком, который чуть не убил себя из-за тебя, и им, древним демоном, который предлагает вечность в обмен на рабство.

— Это не рабство, — тико, но твёрдо сказал Минхо.
—А что ещё? — Джисон взглянул на него, и в его взгляде вспыхнула вся накопленная за день ярость и беспомощность. — Его жизнь будет висеть на твоём существовании! Ты будешь чувствовать его боль! Ты станешь его богом, его тюремщиком и его лекарством в одном лице! Разве это не высшая форма контроля? Та, о которой я мог только мечтать?

Минхо не стал спорить. Он лишь пожал плечами.
—Возможно. Но это будет его выбор. Свободный. А не вынужденный твоим гипнозом или шантажом. И в этом разница.

Джисон снова посмотрел на Феликса. На этого прекрасного, невозможного, неземного мальчика, который пришёл спасти его и вместо этого погубил их обоих. И в его груди, рядом с ледяным ужасом, шевельнулось что-то ещё. Не собственничество. Не желание вернуть. А пронзительная, всепоглощающая жалость. И любовь. Та самая, которая теперь, после правды, казалась ещё более нелепой и ещё более настоящей.

— Что же ты натворил, — снова прошептал он, но теперь не в стекло, а глядя прямо в глаза Феликсу. — И что же я натворил.

Он понял, что проиграл. Не Минхо. Не демону. Он проиграл самому устройству мира, которое оказалось гораздо сложнее и страшнее, чем он предполагал. Его битва за Феликса теперь происходила на поле, правила которого он не знал, а противник обладал силами, против которых его гипноз и деньги были детскими погремушками.

И единственное, что у него оставалось — это та самая, только что зародившаяся, хрупкая искра человечности. И любовь. Бесполезная, трагическая, запоздалая любовь к падшему ангелу, который стоял на пороге сделки с демоном. И он не знал, сможет ли что-то предложить взамен. Кроме себя. Такого, какой он есть. Сломленного, но пытающегося. Грешного, но любящего. Человека, в чью душу однажды заглянул ангел и увидел там не только тьму.