Мой Ангел

Дорога в особняк Минхо была полна тягостного молчания. Джисон спал на заднем сиденье, его дыхание под конец пути стало ровным и глубоким — искусственный, магический покой. Феликс смотрел в окно, но не видел ночной город. Он видел только внутреннюю тьму, густую и липкую, как смола. Чувство вины душило его. Он был катализатором. Его появление, его миссия, его нерешительность — всё это привело сильного, опасного человека в состояние, когда тот пытался стереть себя с лица земли.

Минхо вёл машину сосредоточенно, его профиль в свете фонарей был отточенным и спокойным. Казалось, происходящее не выводило его из равновесия. Лишь лёгкое напряжение в руках, сжимающих руль, выдавало внутреннюю бурю. Он привёз в свой дом проблему, живую, дышащую, и теперь это был его крест. Или его козырь.

В особняке всё было готово. Один из слуг в чёрном, с бесстрастным лицом, помог внести Джисона в заранее приготовленную комнату на первом этаже — подальше от личных покоев Минхо и Феликса. Комната была просторной, комфортной, но безликой, как номер в хорошем отеле. Её окна выходили в сад и были защищены решётками — не для того, чтобы не вылезли, а для того, чтобы не влезли. Минхо лично уложил Джисона на кровать, снял с него туфли, накрыл лёгким покрывалом. Его движения были не грубыми, но и не нежными. Клинически точными.

— Он проспит до утра, — сказал Минхо, выходя из комнаты и тихо закрывая дверь. Он повернулся к Феликсу, который стоял в коридоре, прислонившись к стене, будто не в силах удержаться на ногах. — А теперь ты. Ты на нервах. И ты в боли. Я чувствую это.

Феликс не стал отрицать. Давящая тяжесть между лопатками вернулась, тупая и назойливая, как предвестник бури. Он лишь кивнул.

Минхо взял его за руку и повёл в свою личную гостиную — комнату с низкими диванами, огромным камином, где уже потрескивали поленья, и стенами, заставленными книгами в старинных переплётах. Здесь пахло дымом, кожей и чем-то пряным, неуловимым. Он усадил Феликса в глубокое кресло у огня, сам сел напротив, разлил по двум хрустальным бокалам что-то тёмно-янтарное из графина.

— Выпей. Это не просто коньяк. Это настойка на… некоторых кореньях. Успокаивает нервы и немного притупляет связь с небесным. — Он протянул бокал.

Феликс взял, отпил. Напиток обжёг горло, а потом разлился густым, тёплым облаком по всему телу. Напряжение в плечах действительно ослабло.
—Что будем делать? — тихо спросил он, глядя на пламя. — С ним. Со мной. Со всем этим.
—С ним — просто присматривать, пока не придет в себя. С тобой… — Минхо сделал паузу, его взгляд стал пристальным, изучающим. — С тобой нужно решить. Ты не можешь метаться вечно между двух огней. Между тем, кем ты был, и тем, кем тебя хочет видеть он. И тем, кем ты мог бы быть.

Феликс горько усмехнулся.
—А кем я мог бы быть, по-твоему?
—Цельным. — Минхо отпил из своего бокала. — Твоя боль — это не просто физическая травма. Это разрыв. Тебя буквально разрывает на части. Ты застрял между мирами, Феликс. Ангельская сущность тянет тебя вверх, к свету, которого ты больше не достоин. Человеческое тело тянет вниз, к земле, к боли, к смерти. Ты — живое противоречие. Отсюда и спазмы. Тело пытается либо вытолкнуть чужеродную сущность, либо принять её полностью. И не может ни того, ни другого.

Он говорил то, о чём Феликс догадывался, но боялся сформулировать.
—И что мне делать? — голос его звучал сдавленно. — Отрезать одно? Отказаться от другого?
—Можно попробовать… переплавить. Создать нечто третье. — Минхо поставил бокал, сложил пальцы домиком. — Я давно изучаю подобные вещи. В легендах, в запретных гримуарах, которые люди по ошибке считают вымыслом… есть упоминания о подобных случаях. Когда падшее небесное существо не хочет терять себя полностью, но и не может вернуться. И ему на помощь приходит… противоположная сила.

Феликс почувствовал, как холодный ужас сковал ему спину.
—Демоническая.
—Не совсем. Скорее… нейтрализующая. Стабилизирующая. — Минхо встал, подошёл к камину, положил в огонь новое полено. Пламя взметнулось, осветив его лицо снизу, сделав его резче, древнее. — Чтобы снять это напряжение, эту боль, тебе нужно добровольно отдать часть своей небесной сущности. Не душу. Не сердце. А… право быть чистым ангелом. Ты отдаёшь КРЫЛО. Не физическое, конечно. А саму возможность, саму связь.

Он обернулся. Его глаза в свете огня казались бездонными.
—Я, как демон, могу принять эту часть. И… скрепить её собой. Поставить на неё свою печать. Моя сущность станет якорем. Твоя небесная энергия больше не будет тебя разрывать, потому что часть её будет принадлежать мне. Ты перестанешь быть ни тем, ни другим. Ты станешь… ошибкой между мирами. Уникальной. Свободной.

В голове у Феликса зазвучал навязчивый, тревожный звон.
—Какая цена? — спросил он прямо. В таких сделках цена — всегда главное.
Минхо медленно кивнул,как бы восхищаясь его проницательностью.
—Первое. Я становлюсь твоим якорем. Пока я существую — ты не стареешь. Ты останешься таким, как сейчас. Чувствующим, живым, но вне времени. Но если я погибну… или если моя сущность будет уничтожена, твоё тело, лишённое обеих опор — небесной и моей, начнёт разрушаться. Не стареть. Рассыпаться. Как песочный замок без каркаса.
—Второе. Небеса перестанут тебя слышать. Окончательно. Никакие молитвы, никакие знаки. Другие ангелы, если встретят, увидят в тебе предателя. Чужака. Ты больше никогда не будешь «их».
—И третье… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала странная, почти нежная нота. — Я буду чувствовать твою боль. Каждый приступ, каждый спазм. Потому что часть тебя будет связана со мной. Но это значит, что я смогу забирать её в себя. Как сегодня. Так я смогу убирать твои муки. Взамен… буду чувствовать их сам.

Он подошёл к Феликсу, встал перед его креслом. Опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. Его лицо было серьёзным, без тени привычной игры.
—Я не предлагаю тебе стать человеком, Феликс. Человечество — это увядание, это смерть, это слабость плоти. Я предлагаю тебе сломать свою вечность. Сделать её зависимой от моей. Ты не будешь стареть, пока я существую. Но если я исчезну — ты исчезнешь вместе со мной. Это не рабство. Это… взаимное обязательство. Глубокое, на уровне самой сути.

Он протянул руку, коснулся ладонью груди Феликса, прямо над сердцем.
—Ты будешь свободен от боли. Свободен от этой разрывающей борьбы. Ты сможешь просто жить. Чувствовать. Любить. Не как ангел с миссией. Не как человек со сроком. А как уникальное существо, которое само определяет, кто оно. Но выбор, Феликс… — его пальцы слегка впились в ткань футболки, — выбор должен быть добровольным. Полностью. Без сомнений. И ты должен понимать, что обратного пути не будет.

Феликс смотрел в его глаза, и в них не было лжи. Была страшная, пугающая правда. И желание. Сильное, почти осязаемое. Минхо не просто предлагал решение. Он предлагал связать их судьбы нерасторжимыми узами. Он предлагал стать его вечным спутником, его отражением, его… собственностью, но в самом возвышенном смысле этого слова.

В этот момент боль в спине, тихая до этого, решила напомнить о себе. Не предупреждением, а ударом. Острый, раздирающий спазм пронзил его, заставив вскрикнуть и согнуться пополам. Он сжал подлокотники кресла, пальцы побелели. Мир поплыл.

Минхо не заговорил. Не стал успокаивать словами. Он просто придвинулся ближе, обнял его за плечи, прижал к себе. И снова поцеловал.

На этот раз это было не излечение. Это было… поглощение. Феликс чувствовал, как боль, эта чёрная, раскалённая молния внутри него, будто всасывается через губы Минхо. Она уходила, оставляя после себя холодную, дрожащую пустоту. Но вместе с болью уходило и что-то ещё — какая-то часть его собственного, смутного свечения. Будто Минхо пил из него не только страдание, но и последние капли его ангельской природы.

Когда стало легче, Минхо оторвался. Его дыхание было чуть сбившимся, а на лбу выступили мельчайшие капельки пота. Он почувствовал эту боль. Настояще. Взял её на себя.
—Видишь? — прошептал он, его голос был хриплым. — Я могу. Я могу быть твоим щитом. Твоим облегчением. Но я не могу делать это вечно просто так. Энергетика должна быть сбалансирована. Должна быть связь.

Феликс, всё ещё дрожа, откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя опустошённым, но чистым. Без боли. Впервые за долгое время — без этой постоянной, ноющей спутницы. Эта свобода была опьяняющей. И смертельно опасной.

— Мне нужно подумать, — выдавил он.
—Конечно, — Минхо тут же отпустил его, отодвинулся, давая пространство. Его лицо снова стало спокойным, но в гларах горела та же уверенность. Он знал, что посеял семя. И знал, что оно упадёт на благодатную почву — на почву отчаяния и усталости от страданий. — У тебя есть время. Но не бесконечно. Каждый такой приступ ослабляет тебя. И приближает момент, когда твоё тело не выдержит этого разрыва. — Он встал, поправил рукав. — А сейчас тебе нужно отдохнуть. Идём, я провожу тебя в твою комнату.

Он снова взял его за руку, и на этот раз Феликс не сопротивлялся. Он шёл за ним по тёмному, тихому коридору, и его мысли были хаотичным вихрем. Вечность, привязанная к демону. Свобода от боли. Вечное существование вне времени… но с мечом над головой в виде его возможной гибели. Отречение от небес навсегда.

В своей комнате Феликс остался один. Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Процессия образов проплывала перед его внутренним взором: сломленный Джисон в соседней комнате, улыбающийся, опасный Минхо, читающий легенды о сломанных ангелах… и он сам, потерянный, разорванный, желающий только одного — чтобы перестало болеть.

Минхо не предлагал стать человеком. Он предлагал нечто большее и страшнее. Предлагал сломать вечность и собрать её заново — вокруг себя. Это было высшим актом эгоизма и высшим актом любви одновременно. Демон влюбился. И его любовь не была светлой и жертвенной. Она была всепоглощающей, хищной и вечной. Он не хотел изменить Феликса. Он хотел… пересоздать его. Под себя. Но так, чтобы тому было хорошо.

«Ты не будешь стареть, пока я существую. Но если я исчезну — ты исчезнешь вместе со мной».

Эти слова эхом отдавались в тишине комнаты. Они звучали как проклятие и как самая страшная, самая интимная клятва верности, какую только можно представить.

Феликс закрыл глаза. Он был на краю. И пропасть под ногами манила не страхом, а обещанием покоя. Осталось только сделать шаг. Добровольный. Окончательный.

А в соседней комнате Джисон спал беспокойным, лишённым снов сном, не подозревая, что пока он пытался сбежать от жизни, жизнь его ангела готовилась измениться навсегда, приняв форму, которую уже никогда не смог бы ни понять, ни принять.