Мой Ангел

Дорога домой была размытой полосой света и тени. Джисон сидел за рулём, и его пальцы, сжимавшие баранку, не чувствовали ни материала, ни вибрации двигателя. Всё тело ныло от ударов — по рёбрам, по солнечному сплетению, по лицу, где медленно запёклась кровь из рассечённой брови. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Там была пустота. Та самая, древняя, которую он всегда боялся, но которая теперь наконец наступила — не как враг, а как единственный возможный итог.

Он оплатил ущерб в ресторане молча, одной чёрной картой, не глядя в испуганные глаза менеджера. Сумма с шестью нулями не вызвала в нём ни волнения. Деньги. Просто пыль. Как и всё остальное.

Лофт встретил его ледяным, мёртвым молчанием. Он прошёл мимо осколков пепельницы, которые так и лежали на полу — ни Соён, никого не было, чтобы убрать. Он скинул окровавленную, разорванную рубашку, бросил её на пол. Подошёл к барной стойке, но не за коньяком. Он открыл потайной ящик, куда складывал вещи «на чёрный день». Там лежали паспорта на другие имена, ключи от несуществующих сейфов, и маленькая, ничем не примечательная пластиковая баночка без этикетки. Таблетки. Сильные. Очень. Их ему когда-то достал один врач, которому он «помог» избежать тюрьмы. «Одна — сон на сутки. Три — навсегда», — сказал тогда врач, бледнея.

Джисон взял баночку. Сел на пол у панорамного окна, спиной к холодному стеклу. Рассвет уже сменился серым, неприятным днём. Город внизу копошился, жил, торопился. Ему было всё равно.

Он открыл баночку. Высыпал три маленькие, белые таблетки на ладонь. Они выглядели так невинно. Он смотрел на них, и в голове не было мыслей. Не было страха. Не было даже образа Феликса. Был только всепоглощающий, усталый покой. Решение было простым, ясным и логичным. Он всё просчитал. Даже это. Его последний, идеальный контроль.

Он поднёс ладонь ко рту.

В этот момент с оглушительным треском распахнулась дверь в лофт. На пороге, запыхавшийся, с лицом, искажённым яростью и страхом, стоял Сео Чанбин. Он, видимо, взломал замок или использовал запасной ключ, о котором Джисон забыл.

— Что, блядь, ты собрался делать? — проревел Чанбин, срываясь с места и делая рывок через всю комнату.

Джисон даже не успел среагировать. Чанбин с силой выбил таблетки из его руки. Белые шарики рассыпались по полированному бетону, закатились под мебель. Потом Чанбин схватил Джисона за плечи и с такой силой встряхнул, что у того зубы щёлкнули.
—Ты конченый идиот! Ты полное, безнадёжное дерьмо! — кричал Чанбин, и в его глазах, обычно таких холодных и расчётливых, стояли слёзы бешенства. — Из-за чего? Из-за мальчишки? Из-за драки с каким-то выскочкой-танцором? Ты, Хан Джисон, который крутил банками и министрами как хотел, теперь сидишь на полу и глотаешь таблетки, как загнанная собака?!

Джисон молчал. Он просто смотрел куда-то сквозь Чанбина, его взгляд был пустым, как у рыбы, выброшенной на берег.
—Смотри на меня! — Чанбин шлёпнул его по щеке, не сильно, но резко. — Смотри, блять! Ты что, думаешь, это выход? Это пиздец, а не выход! Это трусость! Самая последняя, жалкая трусость!

— Оставь меня, — хрипло прошептал Джисон. Первые слова после долгого молчания.
—Ни за что! — Чанбин отшвырнул пустую баночку, и она с сухим стуком покатилась куда-то в темноту. — Ты мне должен. Ты втянул меня в свои грязные дела, я покрывал тебя, я в долгах из-за тебя! Ты не имеешь права так просто сдохнуть и оставить меня здесь одного разгребать этот пиздец! И потом… — его голос внезапно сломался, стал тише, — и потом, Джисон, ты же… ты же не можешь. Ты не можешь просто взять и уйти. После всего. Не таким.

Он опустился на корточки перед Джисоном, схватил его за лицо, заставил смотреть на себя.
—Ты хочешь измениться? Начни с того, чтобы не сдаваться. Это самое сложное. Не сдаваться, когда всё говно. А сейчас у тебя просто истерика после драки. Бывало и хуже.

Но Джисон не слышал. Он смотрел на Чанбина, и в его глазах медленно, как чёрная краска, растекалось осознание того, что даже этот последний, простой выбор у него отняли. Он начал тихо, беззвучно смеяться. Потом смех перешёл в рыдания. Сухие, надрывные, без слёз. Он бился головой о стекло за своей спиной, а Чанбин пытался его удержать, прижать к себе, как ребёнка, бормоча что-то бессвязное — ругательства, уговоры, угрозы.

Потом Чанбин вытащил телефон. Он нашёл в контактах номер, сохранённый недавно. «Феликс». И набрал его.

---

Феликс сидел на карусели. На большой, деревянной лошади цвета кровавой охры. Она плавно поднималась вверх и опускалась вниз под меланхоличную, чуть расстроенную музыку. Парк аттракционов был почти пуст в этот будний день. Ветер трепал его волосы. Рядом, на соседней лошади-единороге, сидел Минхо. Он улыбался, раскинув руки, будто ловил ветер.

После драки, после ужаса и стыда, Минхо не повёз его домой. Он сказал: «Тебе нужно отвлечься. Забыть. Хотя бы на час». И привёз сюда. В это странное, детское место. Феликс чувствовал себя нелепо, но странное спокойствие, исходившее от Минхо, постепенно снимало остроту. Он не спрашивал больше о драке, о Джисоне. Он просто позволил себя вести.

— Когда-то, — сказал Минхо, не глядя на него, а глядя в небо, — такие карусели крутили вручную. И музыка была живая. Шарманка. И люди верили, что если загадать желание на самой верхней точке, оно сбудется. Глупость, конечно. Но красивая.

Феликс молчал. Он смотрел на уходящую вдаль и приближающуюся землю, и у него кружилась голова, но это был хороший, чистый голодок.
—А ты что загадал? — спросил он вдруг.
—Чтобы ты перестал грустить, — мгновенно ответил Минхо, поворачивая к нему голову. И в его глазах не было ни капли шутки.

И в этот момент у Феликса в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Он с трудом достал его, нажал ответить.
—Алло?
—Феликс? Это Чанбин. Ты должен приехать. Сейчас же. Это Джисон. Он… он пытался наложить на себя руки. Я его остановил, но он… он в ужасном состоянии. Я не знаю, что делать.

Мир вокруг Феликса рухнул. Музыка карусели превратилась в какофонию. Он почувствовал, как его собственное сердце остановилось.
—Что?.. Где вы?
—В его лофте. Приезжай. И… возьми того своего нового друга. Мне кажется, сейчас лучше, если вы будете вдвоём. Я… я не справлюсь один.

Феликс посмотрел на Минхо. Тот уже не улыбался. Он слышал всё. Его лицо стало каменным, в гларах промелькнула вспышка чего-то тёмного — раздражения? Досады? Но он кивнул.
—Поехали.

---

Лофт был в том же состоянии, что и утром, только в центре комнаты, на полу, сидели двое. Чанбин, с растрёпанными волосами и безумными глазами. И Джисон. Он сидел, поджав колени, уткнувшись лбом в них. Он не двигался. Казалось, он не дышит. Вся его поза кричала о полном, абсолютном уходе из мира.

Феликс, переступив порог, замер. Увидев его, Чанбин поднялся.
—Он… он хотел таблетки. Я успел. Но он… он не здесь.

Феликс медленно подошёл к Джисону. Опустился перед ним на колени. Осторожно коснулся его плеча.
—Джисон…

Тот не отреагировал.
—Джисон, посмотри на меня.

Ничего. Только мелкая, почти незаметная дрожь в плечах.

И тогда в Феликсе что-то сорвалось. Всё, что копилось неделями — страх, боль, любовь, отчаяние, — вырвалось наружу. Он схватил Джисона за плечи и тряхнул его, как до этого тряс Чанбин.
—Что ты наделал?! — его голос сорвался на крик. — Что ты, блядь, наделал?! Ты хотел уйти? Просто взять и уйти? А я? А всё, что ты говорил об изменении? Это была ложь? Просто ещё одна твоя ложь?!

Слёзы текли по лицу Феликса, но он не замечал. Джисон медленно поднял голову. Его глаза были красными, пустыми, мёртвыми.
—Ты ушёл, — прошептал он. — Ты выбрал его. Зачем я нужен?
—Я не выбирал! Я запутался! — закричал Феликс. — Но я не хотел, чтобы ты… чтобы ты это! Ты думал, это решит что-то? Это просто боль! Ещё больше боли для всех! Ты эгоист! Самовлюблённый, чёрствый эгоист, который, когда не может получить что-то по-своему, ломает игрушку! Даже если эта игрушка — он сам!

Он бил его словами, каждое — как нож. Джисон слушал, и в его пустых глазах понемногу стало проступать что-то — не понимание, а просто боль. Живая боль. Это было лучше, чем ничто.

Минхо наблюдал с порога, скрестив руки на груди. Потом он вздохнул и подошёл.
—Драка — это одно, — сказал он тихо, но так, что его голос заполнил комнату. — Это глупо, по-мужски, но понятно. А это… — он кивнул в сторону Джисона, — это уже патология. И трусость. Самый простой способ не решать проблемы — просто свалить с ними. Ты думаешь, смерть — это последний контроль? Нет, Джисон. Это самая полная, самая унизительная капитуляция. Перед собой. Перед жизнью. Перед тем, кто заставил тебя так себя чувствовать. — Он посмотрел на Феликса. — И перед ним.

Чанбин, стоявший в стороне, мрачно кивнул.
—Я с ним согласен, как ни странно.
—Я не прошу прощения за драку, — продолжил Минхо, глядя прямо на Джисона. — Ты начал. Но я прошу прощения за то, что довёл тебя до такого состояния. Я не хотел этого. Моя цель была не сломать тебя, а… показать альтернативу. Очевидно, я перестарался. — В его голосе впервые прозвучала не фальшивая теплота, а что-то вроде усталой искренности. — Но сейчас нужны не извинения. Сейчас нужно решение. Тебя нельзя оставлять одного.

Чанбин вытер лицо ладонью.
—Я не могу с ним сидеть. У меня свои дела, свои долги. И я… я не психолог. Я просто юрист. — Он посмотрел на Феликса и Минхо. — Вы… вы теперь отвечаете. Хотели влезть в его жизнь — вот и разбирайтесь. Я сделал всё, что мог. Больше не могу.

Он взял пиджак, бросил последний взгляд на Джисона, который, казалось, снова ушёл в себя, и вышел, хлопнув дверью.

В комнате повисла тишина. Феликс смотрел на Джисона, на этого сломленного, опустошённого человека, и чувствовал, как его собственная ярость сменяется леденящим ужасом и бесконечной жалостью. Что делать? Оставить его здесь? Но Чанбин прав — он может снова попытаться…

— Мы заберём его к себе, — решительно сказал Минхо. Его тон не допускал возражений. — В моём доме есть охрана, прислуга. За ним будет присмотр. И… я кое-что могу сделать, чтобы снять остроту.

Феликс посмотрел на него с надеждой и страхом.
—Что?
—То, что я умею. Успокоить. На время. — Минхо подошёл к Джисону, присел на корточки перед ним. — Джисон. Слушай мой голос.

Джисон не отреагировал. Минхо осторожно взял его лицо в свои ладони. Его пальцы были тёплыми. Он прикоснулся большими пальцами к вискам Джисона.
—Ты сейчас очень устал, — заговорил Минхо, и его голос приобрёл странное, вибрирующее качество. Это не был гипноз в стиле Джисона. Это было глубже. Как будто звук шёл не из горла, а из самой земли. — Ты пережил тяжёлый день. Драку. Ссору. Ты устал. И ты хочешь только одного — забыться. Заснуть глубоким, тёмным сном, без сновидений. И ты заснёшь. А когда проснёшься… ты не будешь помнить самого тёмного момента. Ты не будешь помнить таблетки. Ты не будешь помнить это… желание. Ты будешь помнить только усталость. Глубокую, костную усталость после драки и сильных эмоций. И всё.

Минхо закрыл глаза. Между его пальцами и кожей Джисона, казалось, пробежала лёгкая, тёплая рябь. Джисон вздрогнул всем телом. Его глаза закатились под веки. Он обмяк, и Минхо вовремя подхватил его, не дав упасть.

— Что ты сделал? — прошептал Феликс.
—Стер самую опасную нить из его памяти, — тихо ответил Минхо, поднимая на руки бесчувственное тело Джисона. Оно казалось таким лёгким и хрупким в его крепких руках. — Не событие. Не факт. А эмоциональный заряд с ним. Ту самую точку отчаяния, которая толкала его на край. Теперь для него это будет просто… очень плохой день, после которого он вырубился от изнеможения. Это даст нам время. Чтобы решить, что делать дальше.

Он понёс Джисона к выходу. Феликс шёл следом, чувствуя себя абсолютно потерянным. Он смотрел на безжизненно повисшую голову Джисона на плече Минхо и понимал, что границы, которые он когда-то понимал, окончательно стёрлись. Он привёл демона в жизнь человека, которого должен был спасти. И теперь этот демон стирал части его памяти, чтобы спасти его от самого себя. Где в этом всем добро? Где зло? Где он сам?

Они уложили Джисона на заднее сиденье внедорожника. Минхо сел за руль. Феликс — на пассажирское. Они молча ехали обратно в особняк. Закатное солнце кроваво-красного цвета заливало салон.

— Почему? — наконец спросил Феликс, не глядя на Минхо. — Почему ты это сделал? Ты же его ненавидишь.
—Я не ненавижу его, — спокойно ответил Минхо. — Он мне мешает. И он причиняет тебе боль. Но я не хочу, чтобы его смерть легла на твою совесть. И на мою, чего уж. — Он на секунду замолчал. — И потом… видеть такое падение, такую слабость… это даже для меня слишком. Он должен либо бороться, либо проиграть достойно. А не сливаться в канализацию таким жалким образом.

Он сказал это с таким холодным, почти эстетическим отвращением, что Феликсу стало не по себе. Для Минхо это была не трагедия, а нарушение правил игры. Дурной вкус.

Они привезли Джисона в дом, уложили в одну из многочисленных гостевых комнат. Минхо велел слуге дежурить у двери.

Феликс стоял на пороге комнаты, глядя на спящее лицо Джисона. Теперь оно было спокойным, просто усталым. Той ужасной пустоты не было. Но Феликс знал, что она никуда не делась. Её просто временно спрятали. Как спрятали в сейф те самые таблетки. И теперь он, падший ангел, жил в доме демона, присматривая за человеком, которого любил и который пытался себя уничтожить из-за него. И его миссия — изменить этого человека — теперь казалась не просто невозможной, а какой-то чудовищно наивной и бессмысленной шуткой.

Он отвернулся и вышел в коридор. Минхо ждал его там, прислонившись к стене.
—Что теперь? — спросил Феликс, и его голос был пустым.
—Теперь, — сказал Минхо, мягко касаясь его щеки, — мы ждём. Ждём, когда он проснётся. Ждём, когда ты решишь. И пока ждём… мы живём. Я позабочусь о вас обоих. Обещаю.

Он поцеловал Феликса в лоб. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-клетка. Феликс закрыл глаза. Внутри него не было больше ни света, ни тьмы. Была только густая, беспросветная серая пелена, в которой он был навсегда потерян.