Мой Ангел

Новая комната была слишком тихой. Не подавляющей тишиной лофта Джисона, а тишиной вакуума. Здесь не гудел город, не щёлкала умная техника. Здесь стояла глухая, деревенская тишина загородного особняка, нарушаемая лишь редким шорохом ветра в саду за окном. Феликс лежал на огромной кровати, уставившись в резной деревянный потолок, и чувствовал, как его тело, освобождённое от напряжения последних часов, начинает предательски ныть. Всё ныло: мышцы, кости, душа. Но глубже всего, в самом основании позвоночника, зрела старая знакомая — боль. Та самая, что напоминала ему, кто он и почему всё это началось.

Он ворочался, пытаясь найти положение, в котором можно было бы забыться. Не получалось. Письмо Джисону, его собственные слова «я люблю тебя», лежали в его памяти тяжелым, раскалённым камнем. Он сделал это. Он сбежал. И теперь лежал в доме демона, который смотрел на него с обожанием, будто он был редким сокровищем, а не сломанной игрушкой.

---

Внизу, в кабинете, обтянутом тёмно-бордовой кожей, сидел Минхо. В его руке был бокал коньяка, но он не пил. Он медленно вращал его, наблюдая, как жидкий янтарь оставляет жирные следы по хрусталю. Его лицо, обычно такое оживлённое и открытое, теперь было маской спокойной, древней задумчивости.

Он думал о Феликсе. О том, как тот дрожал в автобусе. Как надел кольцо. Как позволил себя обнять. Его ангел. Падший, раненый, прекрасный в своей хрупкости. Искушение, которое он не планировал, но которое теперь заполнило собой все пустоты его долгого, долгого существования.

Кто он, Минхо? Демон. Да. Но это слово мало что значило. Он был сущностью, которая наблюдала за человечеством веками. Он видел, как менялись империи, языки, боги. Он скучал. Скука была его постоянной спутницей. Пока он не нашёл развлечения в мире людей — в их страстях, их глупости, их коротких, ярких жизнях. Стать танцором, барменом, мафиози — это были игры. Сложные, увлекательные, но игры.

А Феликс… Феликс не был игрой. Он был чем-то настоящим. Чистым. Даже в своём падении. Его свет был искажён, но не погас. И Минхо, существо из вечной тьмы, потянулось к этому свету с жадностью мотылька. Но в отличие от мотылька, он не хотел, чтобы свет погас. Он хотел… обладать им. Хранить. Оградить от всего, что могло бы его повредить. Включая его собственную, мучительную миссию и того человека, который довёл его до такого состояния.

Он думал и о Джисоне. О той чёрной, клубящейся ярости и боли, что он чувствовал от него даже на расстоянии. Человек. Сложный, опасный, сломленный. Достойный противник в иной ситуации. Но сейчас он был лишь препятствием. Препятствием, которое, впрочем, могло самоуничтожиться без его вмешательства. Минхо улыбнулся про себя, беззвучно. Он дал обещание бороться. Но лучшая борьба — та, где противник сдаётся сам.

---

В своём лофте, среди осколков и тишины, Джисон не спал. Он ходил. От окна к бару, от бара к разбитой пепельнице на полу. Злость, та самая, что всегда была его топливом, вскипала снова и снова. Но теперь она наталкивалась на что-то новое. На слова в письме. «Я люблю тебя». «Я устал». «Твой контроль».

Он остановился перед панорамным окном, сжав кулаки. Его отражение в тёмном стекле было искажённым, почти чудовищным. Таким его и видел Феликс? Монстром? Тюремщиком?

«Я хотел изменить тебя».

Эти слова жгли сильнее всего. Потому что он сам… он сам хотел измениться. Для него. С того самого момента, как тот упал у него на крыше, с тех самых первых дней, когда его гипноз дал осечку. Но он не знал как. Весь его арсенал — ложь, манипуляция, сила — был бесполезен. Он пытался купить его расположение, запугать, привязать к себе. И это привело его сюда. К пустой квартире и письму на подушке.

Он должен измениться. По-настоящему. Не для того, чтобы вернуть его силой. А потому что… потому что иначе он не сможет жить с собой. С этим образом в зеркале. Он не знал, с чего начать. Как быть тем, кого не ломают, а лечат? Кто не берёт, а даёт? Кто не контролирует, а… доверяет?

Он подошёл к диктофону, привычным жестом протянул руку, чтобы включить успокаивающую запись своего голоса. И остановился. Нет. Больше нет. Эта костыль больше не сработает. Ему нужно было научиться слушать тишину. Научиться слышать себя. Свою настоящую, не записанную на плёнку боль.

Он сел на пол, прислонившись к холодному стеклу окна, и закрыл глаза. Впервые за долгие годы он не пытался заглушить мысли. Он позволил им нахлынуть. Страх. Одиночество. Вина за того человека, которого он довёл до суицида когда-то. Вина за каждую сломанную ради выгоды жизнь. И боль. Острая, режущая боль от потери Феликса. Он впустил всё это внутрь. И сидел так, пока за окном не занялся рассвет, а по его лицу текли беззвучные, искренние слёзы. Это было начало. Страшное, мучительное, но начало.

---

Феликс задремал ненадолго, но сон был беспокойным, прерывистым. Его разбудила не тревога, а знакомое, раскалённое лезвие, вонзившееся между лопаток. Он вскрикнул, скручиваясь на простыне в попытке убежать от боли, которая была внутри него. Спазм был таким сильным, что он не мог дышать, не мог пошевелиться. Он лежал, зажмурившись, стиснув зубы, и молился, чтобы это поскорее прошло.

Дверь в комнату тихо открылась. На пороге стоял Минхо. Он был босиком, в простых тёмных пижамных штанах. На его лице не было и тени сна.
—Опять? — тихо спросил он, подходя к кровати.
Феликс смог лишь кивнуть,сжавшись в комок.
Минхо сел на край кровати.Он не стал спрашивать, где болит. Он положил ладонь ему на спину, поверх тонкой ткани футболки. Его рука была тёплой, почти горячей.
—Расслабься, — прошептал Минхо. — Отпусти. Позволь мне.

Его голос звучал не как гипнотическое внушение Джисона. Он звучал как приказ, идущий из самой глубины веков, обладающий собственной, нечеловеческой силой. Феликс, обессиленный болью, подчинился. Он попытался расслабить мышцы.

Минхо наклонился. Но не к его спине. Он наклонился к его лицу. И прежде чем Феликс успел что-то понять, губы Минхо коснулись его губ.

Это не был поцелуй страсти или нежности. Это было… перетекание. Феликс почувствовал, как что-то тёплое, густое, похожее на мёд, но лишённое сладости, переходит из губ Минхо в его собственные. Это «что-то» проникло внутрь, разлилось по телу, достигло очага боли и… погасило его. Не как таблетка, заглушающая сигнал. А как вода, заливающая огонь. Боль отступила почти мгновенно, оставив после себя странную, пульсирующую пустоту и лёгкое, наркотическое тепло во всём теле.

Феликс отпрянул, глаза его были огромными от ужаса и непонимания.
—Что… что это было? — прошептал он, касаясь пальцами своих губ. Они горели.
—Немного моей энергии, — легко ответил Минхо, как будто объяснял, что дал ему аспирин. — Демонической, если хочешь точности. Она хорошо гасит боли, которые имеют… не совсем физическую природу. Как твоя. — Он улыбнулся, и в его глазах снова заплясали искорки. — Ты же знаешь, что твоя боль — это эхо падения. Эхо утраченной благодати. Моя энергия ей… противоположна. Как кислота и щёлочь. Нейтрализует.

Феликс смотрел на него, не в силах найти слова. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком… сверхъестественно.
—Зачем? — наконец выдавил он.
—Потому что я не могу смотреть, как ты страдаешь, — просто сказал Минхо. Он провёл пальцем по щеке Феликса. — И потому что мне понравилось. Целовать тебя. Чувствовать, как ты замираешь, а потом… сдаёшься. — Его голос стал низким, бархатным, полным обещаний. — Это был всего лишь целебный поцелуй, ангелочек. Представь, каким может быть поцелуй, в котором я не буду сдерживаться.

Он снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был другим. Медленным, уверенным, исследующим. В нём не было ярости Джисона. Не было отчаяния. Была только спокойная, безраздельная власть и удовольствие. И Феликс, всё ещё ослабленный и оглушённый тем, что произошло, позволил этому случиться. Его губы ответили, робко, неуверенно. Вкус Минхо был странным — как спелые тёмные ягоды и дым, как старая, выдержанная в бочках сила.

Минхо оторвался, его дыхание было чуть учащённым.
—Видишь? — прошептал он. — Ты можешь хотеть. Без страха. Без боли. Просто потому, что тебе это приятно. — Он лёг рядом с ним на кровать, не обнимая, просто находясь рядом. — Расскажи мне. О своей задаче. О нём. О том, чего хочешь ты.

И Феликс, в этом тихом полумраке, под защитой тёплой энергии, всё ещё циркулирующей в его венах, заговорил. Он рассказал всё. О своём падении. О трёх годах. О миссии изменить Джисона. О том, как всё пошло не так. Он говорил тихо, срывающимся голосом, и Минхо слушал, не перебивая, лишь иногда касаясь его руки.

Когда Феликс закончил, Минхо спросил:
—И чего же ты хочешь теперь, Феликс? Когда миссия провалена, а ты живёшь в доме демона?
Феликс долго молчал.
—Я хочу… перестать болеть, — наконец сказал он. — Хочу понять, кто я теперь. Я уже не ангел. Но я и не человек. Не полностью. Я хочу… — он замялся, подбирая слова, — хочу быть цельным. Хочу быть собой. Не инструментом для чьего-то спасения. Не игрушкой в чьих-то руках. Просто… собой. Человеком, который может любить. И ангелом, который может… прощать. Себя. И его.

Минхо внимательно смотрел на него.
—Сложное желание. Почти невозможное. Но для тебя… для тебя я, пожалуй, сделаю исключение. Я помогу тебе найти этот баланс. Или потерять его окончательно — в чём-то одном. Это будет твой выбор. А пока… — он повернулся к Феликсу, обнял его за плечи, притянул к себе. — Пока просто спи. Ты в безопасности. Никто не придёт тебя забрать силой. Никто не заставит быть тем, кем ты не являешься.

Его объятия были крепкими, удерживающими мир на месте. Феликс, измученный, позволил себе утонуть в этой безопасности. Он закрыл глаза. Дыхание Минхо было ровным и тёплым у его виска. Боль отступила. Смятение притихло. Он медленно погрузился в глубокий, безсновидный сон.

Минхо лежал рядом, не спя. Он смотрел на рассветные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, и на спящее лицо Феликса на своей груди. Его пальцы нежно перебирали светлые пряди волос ангела.

Он знал, что играет с огнём. Помогая падшему ангелу, вмешиваясь в небесные дела. Но он устал от вечных игр и вечной тьмы. Этот хрупкий, сломленный свет стал для него единственной реальностью, которая имела значение.

Он наклонился и едва слышно, так, чтобы ни одна живая душа, даже спящий ангел, не могла услышать, прошептал в его волосы:
—Я люблю тебя, мой падший. Больше, чем должен. Больше, чем могу себе позволить. И я разрушу всё и вся, включая его и твоё прошлое, чтобы ты остался со мной. Чтобы ты выбрал меня не потому, что убежал от него, а потому что увидел свет… во мне.

Он замолчал, прижимая Феликса к себе чуть сильнее. Рассвет медленно заливал комнату, окрашивая её в холодные, пепельные тона. В этом свете демон, держащий в объятиях ангела, выглядел как живое противоречие, как начало истории, у которой не могло быть счастливого конца. Но Минхо уже не думал о конце. Он думал о следующем шаге. О том, как сделать так, чтобы этот хрупкий свет навсегда остался в его тени, согревая её изнутри.