Мой Ангел

(От лица Феликса)

Тишина. Не та, что снаружи. Та, что внутри меня. Она гудит в ушах после крика, после слёз, после всех этих слов, которые мы бросили друг в друга, как ножи. Он уснул. Его дыхание выровнялось, стало глубоким, почти беззвучным. Он лежит на спине, одинокий остров на огромном пространстве кровати. Между нами — целый океан невысказанного и, кажется, уже непоправимого.

А я лежу и смотрю в темноту, и чувствую, как слёзы снова и снова бегут из уголков глаз, впитываясь в подушку, которая пахнет им. Я устал. Боже, как я устал. Не от боли в спине — она стала привычным фоном, тупым напоминанием о том, кем я был. Я устал от этой войны внутри себя.

Моя миссия. Изменить его. Я должен был принести свет в эту тьму. А вместо этого я сам утонул в ней. Я всматривался в его бездну так долго и так пристально, что она стала отражаться во мне. И я увидел в ней не просто зло. Я увидел боль. Одиночество. Такую же всепоглощающую, как моё собственное. И ту самую искру, такую маленькую, такую слабую, что кажется, одно моё неверное дыхание может её задуть.

И я полюбил её. Эту искру. А вместе с ней — и того, кто её так тщательно скрывает.

Но он не меняется. Он ломается. Он сжимается от ревности, бьётся в истерике тишины, разбивает хрусталь. Он говорит «люблю» шёпотом в подушку и «ты моя собственность» — властным голосом в свете дня. Это не изменение. Это… метание. Между желанием быть другим и ужасом перед этой самой другой жизнью. И я не могу быть его якорем. Я сам тону.

Я люблю его. Эти три слова жгут мне горло кислотой. Но я не могу так больше. Жить под этим микроскопом. В этой роскошной, безупречной, вымерзшей клетке. Чувствовать, как его контроль обволакивает меня плотнее любой одежды, которую он покупает. Я задыхаюсь.

Я осторожно, так, чтобы не скрипнули пружины, поднимаюсь. Моё тело, это ненавистное, хрупкое тело, ноет от напряжения. Я иду в кабинет. Сажусь за его огромный стол из чёрного дерева. Беру лист бумаги — дорогой, плотный, с водяными знаками. И его перьевую ручку, которую он всегда так нервно кусает.

И пишу. Не думая. Просто выливаю на бумагу то, что копилось неделями.

«Джисон.

Я хотел изменить тебя. Это была моя единственная цель, когда я появился здесь. Но у меня не получилось. Не потому, что ты не можешь меняться. А потому, что я не могу быть тем, кто заставит тебя это сделать. Не такой ценой.

Я устал. Я люблю тебя. Эти слова — не ложь. Они самая страшная правда, которую я знаю. Но я не могу так больше жить. В твоей тени. Под твоим контролем, который ты называешь заботой. Мне нужно пространство, чтобы дышать. Чтобы понять, кто я теперь. И что мне с этой любовью делать.

Прости. Или не прощай. Это твой выбор.

Феликс.»

Всё. Больше ничего нет. Три коротких абзаца, которые разрывают последнюю нить. Я кладу письмо на его подушку, на то место, где только что лежала моя голова.

Потом подхожу к тумбочке. Кольцо лежит там, холодное и безмолвное. Я беру его. Серебро нагревается в моей ладони. Я смотрю на него. На своё имя, выгравированное внутри. Это не любовь. Это предложение. Другое предложение. Простое. Понятное. Без этой невыносимой сложности.

Я надеваю кольцо на палец. Оно снова садится идеально, будто было сделано для меня. Может, так оно и есть.

Я иду в свою комнату, минуя осколки хрусталя на полу. Они похожи на мои надежды — красивые, острые и бесполезные. Я нахожу свой старый рюкзак. Кладу туда минимум: пару своих старых футболок, те самые документы, что дали мне начало этой жизни, пачку денег из конверта, что дал Чан. Всё. Больше мне ничего от этого места не нужно. Ни дорогих рубашек, ни этого комфорта, который на самом деле — самая изощрённая пытка.

Я выхожу из лофта. Лифт спускается бесшумно. Ночь на улице холодная, пронизывающая. Я иду, не оглядываясь на небоскрёб, в котором оставил часть своей души. Просто иду.

Автобусная остановка. Ночной автобус почти пуст. Я сажусь у окна, прижимаю лоб к стеклу. Город плывёт мимо, размытый огнями и моими слезами. Я не знаю, куда еду. Просто вперёд. Подальше.

И тут автобус резко, с визгом тормозов, останавливается. От неожиданности я чуть не выпадаю с сиденья. Двери открываются с шипением. В салон заходит девушка. Высокая, в длинном плаще, с капюшоном, натянутым на лицо. Она делает шаг, потом ещё один.

И происходит нечто невозможное.

Люди в автобусе — водитель, старушка с сумкой, пара студентов — просто… обмякают. Как тряпичные куклы. Они не падают с сидений, они просто замирают в неестественных позах, глаза закрыты, дыхание ровное. Без звука. Без предупреждения.

Я замираю, леденея от ужаса. Что это? Что происходит?

Девушка поднимает голову. Капюшон спадает. И лицо… лицо начинает меняться. Плавно, как воск под пламенем. Черты сглаживаются, перетекают, формируя знакомые линии. Прямой нос. Озорной изгиб губ. Тёплые карие глаза, в которых сейчас пляшут искорки нечеловеческого веселья.

Минхо.

Он стоит посреди салона, полного безжизненных тел, и улыбается мне. Его улыбка теперь не имеет ничего общего с тем дружелюбием, что я знал. В ней есть власть. Древняя, спокойная, абсолютная.
—Всё, что я говорил, — произносит он, и его голос звучит так же, но с новыми, вибрирующими обертонами, — было правдой. Кроме шутки. Я не шутил, ангел.

Я не могу пошевелиться. Шок сковал меня прочнее любого гипноза. Я смотрю на него, на это знакомое-незнакомое лицо, на эту магию, которую он только что продемонстрировал так небрежно.
—Демон, — вырывается у меня хриплый шёпот.
—В одном из своих проявлений, — кивает он, делая ко мне несколько шагов. Его походка теперь другая — плавная, хищная, полная скрытой силы. — И мафиози, как ни странно. Профессии неплохо сочетаются. Люблю порядок. И красоту. — Его взгляд скользит по моему лицу, по кольцу на моём пальце. — Пойдём со мной. Здесь… неудобно разговаривать. И они скоро очнутся. Ничего не помня.

Он протягивает руку. Не для рукопожатия. Это приглашение. Приказ. Я, всё ещё в полуступоре, встаю. Мои ноги сами несут меня за ним. Мы выходим из автобуса. На улице стоит чёрный, брутальный внедорожник с тонированными стёклами. Минхо открывает мне дверь. Я сажусь. Он заводит двигатель, и мы трогаемся. В зеркало заднего вида я вижу, как автобус дёргается и медленно отъезжает. Люди в нём начинают двигаться, оглядываться, ничего не понимая.

Мы едем молча. Я сжимаю руками колени, чтобы они не дрожали. Кольцо впивается в палец.

Мы приезжаем не в небоскрёб, а в роскошный, уединённый особняк в одном из холмистых районов. Высокие стены, кованые ворота, сад. Внутри дом… уютный. Но уют этот особенный. Тёмные тона дерева, бархатные драпировки цвета бургунди, приглушённый свет. Всё дышит старыми деньгами, спокойной силой и… тайной. По коридорам бесшумно скользят люди в чёрном — прислуга, охрана. Их взгляды скользят по мне с холодным любопытством.

Я в шоке. Всё это… его?
—Ты… кто ты? — наконец выдавливаю я, когда мы останавливаемся в огромной гостиной с камином.
Минхо поворачивается ко мне.Он уже снова выглядит как тот самый Минхо — в удобных штанах и свитере. Но иллюзия разрушена. Я вижу то, что скрывается под маской. Силу. Возраст. Бездну.
—Я уже сказал. Демон. Довольно старый. Соскучившийся. И мафиози по совместительству. Миры часто пересекаются, знаешь ли. — Он подходит ко мне, его глаза смягчаются. — И человек, который нашёл то, что искал очень и очень долго. Свет, который не слепит, а согревает. Тебя.

Он берёт меня за руку, ведёт по широкой лестнице на второй этаж, открывает дверь в комнату. Она просторная, светлая, с огромной кроватью и окнами в сад. Здесь пахнет свежестью и лавандой. Здесь нет давящей роскоши Джисона. Здесь есть покой.

— Твоя, — говорит Минхо просто.
—Я… я ничего не выбрал, — бормочу я, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль над мыслями.
—Ты надел кольцо, — мягко возражает он. — Ты ушёл от него. Ты сел в мой автобус. Ты здесь. — Он подходит вплотную, обнимает меня. Его объятия крепкие, тёплые, защищающие. В них нет той безумной, разрывающей страсти Джисона. В них есть уверенность. Убежище. — Видишь? Ты выбрал меня. Подсознательно. Инстинктивно. Потому что я не стану ломать тебя, чтобы починить. Я приму тебя таким. Сломанным. Падшим. Прекрасным. Моим ангелом.

Он произносит это последнее слово с таким обожанием, с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. И в этот миг, в этом тихом, безопасном доме, на фоне кошмара, который я только что пережил, его слова звучат как спасение. Как обещание простоты. Той самой простоты, которой мне так не хватало.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к его груди. И позволяю себе, всего на секунду, поверить, что выбор сделан. Что всё кончено.

---

Тем временем, в лофте с панорамными окнами, Джисон проснулся от ощущения пустоты. Он потянулся рукой налево, туда, где должно было быть тепло другого тела. Пространство было холодным. Он открыл глаза. Феликса не было.

Сердце упало, ещё не понимая, но уже зная. Он сел. И увидел на своей подушке лист бумаги. Аккуратно сложенный. Его собственный фирменный бланк.

Он взял его. Руки не дрожали. Они были холодными, как лёд. Он развернул лист. И начал читать.

«Джисон. Я хотел изменить тебя…»

Каждое слово входило в него, как лезвие. Острое. Безжалостное. Чистое. Он читал медленно, впитывая, будто пытался найти между строк скрытый смысл, намёк, ложь. Но её не было. Только голая, невыносимая правда, от которой сжималось горло.

«…Я люблю тебя…»

Это ударило сильнее всего. Любит. И уходит. Потому что любит. Потому что не может больше. Потому что его контроль, его мир, его любовь — они оказались ядом.

«…не могу так больше жить…»

Он дочитал. Буквы поплыли перед глазами. Он сидел на краю кровати, сжимая в руках этот листок, этот приговор, и смотрел в пустоту. Внутри не было ни ярости, ни боли. Была тишина. Абсолютная, всепоглощающая. Та самая тишина, которую он так боялся, наконец наступила. И принесла с собой не безумие, а понимание. Холодное, безжалостное понимание.

Он проиграл. Не Минхо. Не сопернику. Он проиграл самому себе. Своим страхам. Своим методам. Своей неспособности быть другим.

Он медленно поднялся, подошёл к окну. Рассвет уже окрашивал небо над Сеулом в грязно-розовые тона. Где-то там, в этом огромном городе, был он. Тот, кто любил его. И ушёл.

Джисон прижал ладонь со смятым письмом к холодному стеклу.
—Феликс, — прошептал он в беззвучное стекло. — Что же ты наделал…

И впервые за долгие-долгие годы по его щеке, совершенно без его ведома, скатилась единственная, настоящая слеза. Она упала на подпись внизу письма, размывая чернила имени того, кто только что разбил его мир вдребезги, оставив после себя лишь это немое, бумажное эхо своего ухода.