Мой Ангел

Утро началось с запаха кофе и жареного бекона. Феликс вышел из своей комнаты, осторожно, будто боясь снова что-то разбить. В огромном пространстве лофта, залитом холодным светом пасмурного сеульского утра, у кухонного острова стоял Джисон. Он был уже одет — простые чёрные брюки и серая водолазка из тончайшей шерсти, облегавшая торс, напоминая о вчерашней близости. Он помешивал что-то в сковороде, и профиль его был сосредоточенным, почти мирным.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не люблю, когда еда остывает.

На столе уже стояли две тарелки, тосты, фрукты. Феликс молча сел на высокий барный стул. Он чувствовал себя незваным гостем, нарушившим безупречный ритм чужой жизни.

— Как спина? — спросил Джисон, выкладывая на тарелку перед Феликсом идеально прожаренный бекон и яичницу-глазунью. Его движения были уверенными, хозяйскими.
—Лучше. Спасибо.
—Хорошо. — Джисон сел напротив, взял свою чашку кофе. — Сегодня отвезу тебя на работу. Чтобы ты не потерялся по дороге или не упал в обморок в метро.

Это не было предложением. Это был факт. Феликс кивнул, пробуя еду. Вкус был насыщенным, жирным, почти оскорбительно реальным после вчерашнего потрясения. Он ел молча, чувствуя на себе взгляд Джисона. Тот не ел, а просто пил кофе, наблюдая за ним с тем же аналитическим интересом, с каким рассматривал бы новое приобретение.

Когда они закончили, Феликс автоматически потянулся к пустым тарелкам.
—Я помою…
—Не надо. — Джисон слегка отодвинул тарелку от его руки. В этот момент из потайной двери, которую Феликс принял за шкаф, вышла женщина. Лет тридцати пяти, с аккуратно убранными волосами, в простом, но чистом халате. Её лицо было спокойным, а глаза смотрели на Джисона, а не на посуду. Она молча взяла тарелки и стала собирать их.
—Это Соён, — сказал Джисон, следя за реакцией Феликса. — Она приходит утром и вечером. Глухонемая. Читает по губам, если нужно. Идеальная домработница для человека, ценящего тишину.

Он произнёс это без смущения, как констатацию факта. Феликс смотрел, как Соён ловко и бесшумно управляется у раковины. Её мир был лишён звуков. Как и его внутренний мир теперь. Но её тишина была принятым условием, профессией. Его — наказанием.

Джисон встал, взял ключи от машины.
—Готов?
Феликс кивнул,вставая. Но что-то заставило его остановиться. Он посмотрел прямо на Джисона, который уже повернулся к лифту.
—Зачем? — спросил Феликс. Голос его прозвучал тише, чем он хотел.
Джисон обернулся,одна бровь слегка поползла вверх.
—Зачем что?
—Всё это. Завтрак. Машина. Вчера… мазь. Зачем ты это делаешь? — Вопрос повис в воздухе, резкий и неуместный, как пощёчина в лицо благодетелю.

Джисон медленно развернулся всем корпусом. Он оценил Феликса с ног до головы. В его глазах не было гнева. Была холодная, почти научная заинтересованность.
—Потому что ты не вписываешься в мою картину мира, Феликс. Ты выпадаешь. Как грязное пятно на чистом холсте. Или как бриллиант в куче мусора. Я ещё не решил. Но пока ты в моём поле зрения, ты будешь соответствовать определённым стандартам. Хромой, голодный, дрожащий помощник — это не тот стандарт. Я привёл тебя в порядок. Это не доброта. Это… эстетическая необходимость. И чистый интерес. Мне любопытно, что будет, если я вложу в тебя ресурсы. Вырастешь ли ты во что-то стоящее или сломаешься под давлением. Понятно?

Он говорил откровенно, цинично, без прикрас. Это был не романтический жест. Это был эксперимент. И от этой честности становилось ещё холоднее.

— Понятно, — прошептал Феликс.
—Отлично. Тогда поехали.

---

В студии Бан Чан встретил Феликса взглядом, полным немого вопроса. Он видел, как тот вышел из чёрной машины Джисона. Но ничего не сказал, лишь кивнул в сторону пульта, где уже маячила фигура Сынмина.

Хёнджин ворвался на обеденном перерыве, весь в краске и возбуждении.
—Ты! — тыкнул он пальцем в Феликса. — Твоя аура! Она… стала сложнее! Раньше было просто пепел и свет. А теперь там… нити. Тёмные, блестящие нити, которые как будто опутывают свет. Очень красиво и очень жутко! Что случилось?

Феликс, пытаясь разобраться в новой для него программе для сведения, только пожал плечами.
—Ничего особенного.
—Врёшь! — Хёнджин сел рядом, упираясь подбородком в кулак. — Ты пахнешь им. Дорогим парфюмом и властью. Он тебя забрал, да? Забрал к себе?

Бан Чан, проходивший мимо с пачкой кабелей, шлёпнул Хёнджина по затылку.
—Отстань от парня. Не твоё дело.
—Но искусство требует правды! — взвизгнул Хёнджин, но отступил, продолжая смотреть на Феликса с жадным любопытством.

День прошёл на удивление спокойно. Не было звонков от Джисона, не было внезапных визитов. Феликс погрузился в монотонную работу — чистку записей, расстановку маркеров. Механические действия успокаивали.

Перед самым концом смены к нему подошёл Минхо. Он закончил свою репетицию и выглядел расслабленным, но в его глазах, обычно таких резких и оценивающих, сегодня светилось что-то иное. Более тёплое, почти мягкое.
—Справился? — спросил он, прислонившись к стойке.
—Да, вроде.
—Хм. Не похоже. — Минхо взял яблоко из вазы на столе (он, казалось, вечно что-то жевал) и откусил. — Ты выглядишь так, будто тебя переехали катком, а потом попытались собрать обратно. Говорят, ты теперь под крылом у нашего дорогого коуча?

Феликс почувствовал лёгкий укол. Голос Минхо был ровным, но в нём слышалась лёгкая, едва уловимая насмешка.
—Он просто… помог. Мне стало плохо.
—Конечно, помог. Джисон известен своей… благотворительностью, — Минхо улыбнулся, но это не была дружеская улыбка. Это была маска, и за ней что-то шевелилось. Он придвинулся ближе, понизив голос. — Откуда ты, Феликс? Серьёзно. Никто о тебе ничего не знает. Ты возник из ниоткуда. С красивым именем и глазами, в которых столько боли, что ею можно травиться.

Это был прямой вызов. Но в отличие от язвительности Сынмина или буйного любопытства Хёнджина, в словах Минхо чувствовалась… забота? Нет. Слишком остро. Скорее, собственнический интерес.

— Я… не помню много о прошлом, — солгал Феликс, глядя в стол. Это была отговорка, которую он приготовил заранее.
—Амнезия? Удобно. — Минхо откусил ещё кусок яблока, тщательно пережёвывая. Его взгляд изучал Феликс, скользя по лицу, шее, рукам. Он видел то, чего не видели другие. Он видел несовершенство человеческой оболочки, её новизну. Он видел следы падения. И это его заводило. — Ладно, храни свои секреты. Но знаешь, в этом городе опасно быть одному. Особенно таким… хрупким. Давай дружить. По-настоящему. Без этих игр в коуча и подопечного.

Он произнёс это с такой искренней, почти мальчишеской теплотой, что Феликс на секунду дрогнул. Это было предложение руки помощи от того, кто казался нормальным. От того, кто не источал той всепоглощающей, леденящей тьмы.

— У меня даже номера толком нет, — пробормотал Феликс, но тут же вспомнил про телефон.
—Дашь тот, что есть.

Феликс, почти на автомате, достал чёрный смартфон. Минхо взял его, его пальцы слегка коснулись Феликса. Прикосновение было тёплым, но от него побежали мурашки — не от страха, а от какого-то странного, тревожного узнавания. Минхо быстро набрал свой номер, позвонил на свой телефон, сохранил контакт под именем «Минхо ♥». Игриво, на грани фола.

— Вот и всё. Теперь ты не пропадёшь. Буду звонить. Спрашивать, как дела у пленника в золотой клетке. — Он подмигнул и уже собрался что-то добавить, но к ним подошёл Чонин с озабоченным видом.

— Феликс, извини, что перебиваю. Ты не мог бы на минутку? Я читал одну теорию о психосоматических болях, и там кое-что перекликается с тем, что ты описывал… — Чонин увлёк его за собой, погрузив в мир медицинских терминов и заботливых расспросов.

Минхо остался стоять на месте, медленно доедая яблоко. Его дружелюбная маска на мгновение спала. В глазах, обычно таких живых, промелькнула глубокая, древняя пустота. Потом — искра интереса, острее и опаснее, чем простая человеческая симпатия. Он смотрел на спину Феликса, на то, как тот слегка сутулился, будто пряча невидимые раны.

«Что я делаю? — прошептала его демоническая сущность, та, что была спрятана под слоями человеческой мимики и привычек. — Он же ангел. Падший, но всё же… Свет. И я, древний прах, пыль под ногами тронов, чувствую… что? Жалость? Желание? Или просто скуку, которая наконец-то закончилась?»

Он стряхнул с себя эти мысли, снова натянув улыбку. Но зерно было посажено. Демон, пришедший наблюдать за спектаклем, сам внезапно почувствовал желание выйти на сцену.

---

Рабочий день закончился. Феликс, уставший, но странно умиротворённый после беседы с Чонином, собирал свои вещи. Минхо подошёл к нему, уже в куртке.
—Поехали? Я тебя подброшу. Покажешь, где живёшь теперь. Если, конечно, тебя ещё не поселили в пентхаусе с видом на город.
Его голос звучал легко,но в нём была натянутость.

В этот момент дверь студии открылась. На пороге, в лёгком пальто, с руками в карманах, стоял Джисон. Он был воплощением небрежной элегантности и абсолютной власти. Его взгляд сразу нашёл Феликса, а потом, медленно, перешёл на Минхо. Между ними пробежала невидимая молния. Воздух сгустился.

— Феликс, готов? — спросил Джисон, игнорируя Минхо, как пустое место.
—Я… Минхо предлагал подвезти, — неуверенно сказал Феликс.
—Это мило с его стороны. Но не нужно. — Джисон сделал шаг вперёд. — Мы живём вместе. Я его и отвезу. Домой.

Эффект был, как от разорвавшейся бомбы. Феликс увидел, как мышцы на лице Минхо напряглись, как его дружелюбная улыбка застыла, превратившись в оскал, который он с огромным усилием снова сделал улыбкой. Но глаза… глаза выдали всё. В них вспыхнула яростная, чёрная ревность, смешанная с глубочайшим изумлением. Демон внутри него зашипел от неожиданности и оскорблённой гордости.

— Вместе? — выдавил Минхо, и его голос звучал неестественно высоко. — Вот это поворот! Поздравляю, Феликс, попал прямо в рай. — Он засмеялся, но смех был пустым, фальшивым. — Ну что ж… тогда, конечно. Не буду мешать вашей… домашней идиллии.

Он кивнул Феликсу, бросил последний, острый как бритва взгляд Джисону и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.

Джисон даже не проводил его взглядом. Он смотрел на Феликса.
—Пошли. У меня есть планы.

Планы оказались походом по бутикам в самом дорогом районе Каннама. Джисон вёл его, как куклу, указывая, что примерять. Он молча отвергал одни вещи, кивал на другие. Пиджаки, брюки, рубашки из шёлка и кашемира, джемперы, даже нижнее бельё. Он выбирал всё — цвета, фасоны, ткани. Феликс стоял в примерочных, ощущая прикосновение непривычно мягких, дорогих тканей к своей коже, и чувствовал себя абсолютно потерянным. Это была не щедрость. Это был очередной этап «приведения в порядок». Стирание его старой, убогой оболочки и создание новой, соответствующей стандартам Джисона.

— Мне не нужно столько, — попытался возразить Феликс, когда продавщицы уже несли к кассе очередную стопку вещей.
—Нужно, — коротко отрезал Джисон, протягивая чёрную кредитную карту без лимита. — Ты теперь живёшь со мной. Ты будешь выглядеть соответственно. Это не обсуждение.

В машине, заваленной коробками и пакетами, царило молчание. Феликс смотрел в окно на мелькающие огни. Он чувствовал себя куском глины, которому придают форму сильные, чужие руки. И самое ужасное было в том, что часть этой глины… начинала этому поддаваться. В этой тиранической заботе была чудовищная, извращённая убедительность. Он не знал, как ему поступать, что делать. А Джисон знал. Джисон всегда знал. И в этом был какой-то извращённый покой.

— Почему? — снова спросил Феликс, уже не надеясь на ответ.
Джисон,сосредоточенно следя за дорогой, на секунду задумался.
—Потому что я так решил. И потому что, — он наконец посмотрел на Феликса, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то почти человеческое, какая-то тень усталости от собственной сложности, — потому что, когда ты упал тогда… я почувствовал нечто очень неприятное. Что-то вроде страха, что игра закончится, не успев по-настоящему начаться. Ты — самая интересная загадка, которая попадалась мне за долгое время, Ли Феликс. А я ненавижу, когда интересные вещи ломаются. Я их чиню. Или коллекционирую. Пока не решил, что именно буду делать с тобой. А пока… пока просто будь рядом. И не разбивай хрусталь.

Он сказал это без пафоса, даже с некоторой досадой. И в этой досаде, в этом почти нечаянном признании («я почувствовал страх»), Феликс увидел ту самую искру. Ту самую, задавленную, одинокую, но живую. Искру чего-то настоящего, спрятанного под тоннами льда и цинизма.

И его сердце, человеческое, хрупкое, глупое сердце, сделало что-то невозможное. Оно не просто дрогнуло от жалости или миссионерского рвения. Оно упало. С тихим, отчаянным стуком оно провалилось в бездну, имя которой он теперь боялся произнести даже мысленно.

Он начинал влюбляться. Не в спасителя. Не в объект своей миссии. В своего похитителя, мучителя, экспериментатора. В хаос, обёрнутый в бархат. В самую большую ошибку, которую только мог совершить падший ангел.

Он отвернулся к окну, чтобы Джисон не увидел паники, стыда и первого, робкого, запретного тепла, разлившегося по его груди. За стеклом город сиял, холодный и безразличный. А внутри машины, среди коробок с дорогими вещами, начиналась тихая, необратимая катастрофа под названием «чувства».